Путешествие по розовым облакам

Краснодар, 10 февраля – Юг Times.«Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».

Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор, известный кубанский писатель Владимир Рунов, не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги. 

Продолжение. Начало в № 40 (441) 

Так Анзор у нас и прижился. Он был классный парень, настоящий грузин, щедрый, широкий, веселый, готовый ради друзей бежать на край света. Сейчас мы как раз в таких местах и оказались. Государственная граница проходила в нескольких километрах от Батуми. 

- Это самая заметная дача во всей Аджарии, - рассказывал, пока мы пробирались по узкой дороге, нависшей над высоким обрывом. Внизу шумело море, сверху опасно нависали скалы. - Когда ее строили, по ней провели узкоколейку, - сказал он со значением. 

- Анзор! Неужели это все твое? - воскликнул Корсун. 

- Нэт, конечно! Директора мясокомбината. Мой друг, сейчас на время уехал в Израиль. Тут живут его дедушка и бабушка. Очень милые люди. Дедушка был лектором клуба железнодорожников, где я пэл. Бабушка аккомпанировала. Зал плакал, если я исполнял Есенина, - и он зарокотал: 

Нэ жалею, нэ зову, нэ плачу, -

 Все сойдет, как с бэлых яблонь дым, 

Увяданья золотом охваченный, 

Я нэ буду больше молодым... 

- Слушай, Анзори, зачем же ты при таком голосе в уголовный розыск пошел? - спросил я. 

- Знаешь, Володя, я одно кино в Краснодаре посмотрел. «Дэло пестрых» называлось. Ой, как мнэ понравилось! А когда стал работать, все оказалось наоборот. Пестрей некуда, - ответил так задумчиво, что нам все стало понятно. 

Мы прожили на той даче десять дней. 

Десять сказочных дней

Утром снизу протяжно кричал дедушка Зураб. 

- Володя! Ча-а-а-й! 

Это значит, что пора спускаться по длинной деревянной лестнице в столовую, где бабушка Цира накрыла завтрак. Мы уже успели вплотную познакомиться с многоголосой грузинской кухней, поскольку Анзор всякий вечер водил нас по батумским ресторанам, где, кстати, подавали воистину сказочные хачапури. 

- Запомни, такие пекут только в Аджарии! - со значением говорил он, повелительно гоняя и без того расторопных официантов, что несли и несли новые блюда под наше обвальное «ох!» 

Даже показательно сдержанный Байбик чуть не всплакнул, увидев в первый вечер на белоснежном фирменном фарфоре берегового ресторана распятого цыпленка табака, истекающего искусительным жаром. Показывая эрудицию, тут же пояснил, что сей цыпленок не «табака», а «табога». 

- Так арабы когда-то наименовали расплющенную под гнетом нежную птичью тушку, рассеченную прямо по грудке. 

А сацебели! Да еще рядом с цыпленком. Это соус, от которого вкусовые ощущения множатся, как блики на воде, особенно когда он соединяется с любым основным блюдом. Даже кусочек хлеба, погруженный в сацебели, напомнит, что вы в Грузии - республике, переполненной гостеприимством, благоухающей пряными ароматами изобретательной кавказской кухни. 

Спускаюсь, а Байбик уже там. Он успел подружиться с Зурабом Варламовичем, и под утренний чай они ведут умные разговоры. Зурабу за восемьдесят, но, оказывается, он много лет прожил в Москве, работая в Гослитиздате. 

Застаю их разговор на фазе какого-то спорного развития: 

- Нет, нет, Володенька, что вы! Ни на один день страна не прекращала издание художественной литературы. Даже во время войны! - восклицал дед, весь в седой бороде пророка. - Приведу пример. Представьте себе февраль сорок третьего года. Ой, какое это было трудное время! Только-только закончилось сражение за Сталинград, морской десант высадился под Новороссийском, разворачиваются жестокие бои на Северном Кавказе, впереди Курская битва. Казалось бы, какие книги? Романы, повести, стихи.

 А Гослитиздат работает. Я хорошо помню, как к нам в те дни доставили постановление Политбюро, которым прекращалось издание журнала «Интернациональная литература» и выпуск книг иностранных писателей передавался нам, Гослитиздату. Мы тогда как раз подготовили сказки братьев Гримм. При этом тем же постановлением предлагалась ввести в практику журналов «Октябрь», «Новый мир» и «Знамя» публикации лучших произведений зарубежных авторов. 

Как видите, и журналы выходят, и жизнь отечественной литературы ни на один день не прекращается. А ведь в сорок третьем, скажу вам, положение было еще аховское! Заметьте, какая уверенность, что победа будет за нами. И литература в этих делах играла очень важную роль. Я бы сказал, над схваткой стояла. Братья Гримм все-таки немцы. 

Честно говоря, меня подутомила длинная дорога. Корсун так выше «Вятки» и не поднялся, поэтому рулил я один. К тому же Зураб Варламович стал открываться вдруг со стороны такой осведомленности, что дух захватывало. Особенно у меня, кидавшегося на любого человека, от которого исходило что-то новое. 

Друзья принимали любые предложения сгоравшего в пламени гостеприимства Анзора, а однажды укатили на сутки в горную деревню, к его родителям. Я же, представив снова длинные грузинские тосты с угрожающе наполненными рогами, придумал недомогание и был оставлен в покое. У деда на нижней веранде стояло любимое плетеное кресло, такое старое, что при всяком движении начинало отчаянно скрипеть.

 - Я иногда в нем засыпаю, и Цира по скрипу понимает, что я еще жив, - смеялся так молодо, что его восемьдесят казались кем-то придуманным мифом. Прежде всего, конечно, мне. 

Почувствовав искренний интерес, он стал вспоминать годы, проведенные в Гослитиздате, выпавшие как раз на войну и первую послевоенную весну. Зазвучали оглушающие имена, поскольку художественная литература в жизнь моего поколения входила как обязательное условие духовного развития всех советских детей. 

- Я в качестве редактора Гослита занимался тогда писателями старших поколений, которые подошли к Великой Отечественной войне не только с литературной известностью, берущей начало еще с дореволюционных времен, но и биографиями целиком и полностью положенными на алтарь нового для них социалистического Отечества. Один из них был Алексей Силыч Новиков-Прибой. Я тогда занимался его новым романом «Капитан первого ранга», к сожалению, так и оставшимся недописанным. 

Старик нащупал очки и, тяжело поднявшись, подошел к книжному шкафу, снял с полки толстую книгу и подал ее мне. Это была «Цусима» с авторским автографом. 

- Силыч подарил незадолго до своей кончины, случившейся в апреле 1944 года. Он был не очень старый человек, даже семидесяти лет не исполнилось, но жизнь оказалась слишком бурной, включая Цусиму и японский плен, нелегкую эмиграцию, скитания по миру. Мы с ним подолгу говорили о грядущей победе русского оружия, и он еще за год до нее предсказывал вступление СССР в войну с Японией.

 - Почему? - спросил я. 

- Прежде всего потому, что «Цусиму» читала вся страна. Ее активно стали продвигать, возвышая автора и говоря о его заслугах перед отечеством, особо обращая внимание на участие в Цусимском сражении. Но лично мои ощущения в том, что грядущие события с Японией оказались связаны как раз с вашим городом - Краснодаром. 

- То есть? - изумился я.

 - Представьте себе! Где-то в конце сорок третьего года меня с двумя коллегами по издательству срочно командировали на Кубань, где жил писатель Степанов, автор романа «Порт-Артур». Он опубликован до войны в Краснодаре и уже тогда был признан как добротная историческая литература, но в ряду многих. 

Александр Николаевич ютился с семьей в каморке, как и все, бедствовал. Город был сильно разбит. Но у нас было четкое распоряжение, причем с самого верха, - старик со значением поднял указательный палец, - немедленно готовить роман «Порт-Артур» к переизданию. 

Честно говоря, ни до, ни после я не помню такого ажиотажа с изданием литературного произведения. Следом за нами приехала группа московских писателей. Они помогали Степанову доводить книгу до кондиции, дописывались новые сцены, эпизоды. Считалось, что Степанов вместе со своим отцом принимал участие в обороне Порт-Артура. 

И тут уже я вспомнил, как Борис Яковлевич Верткин в минуты отдохновения рассказывал нам о своих встречах со Степановым. В ту пору он работал главным редактором краевого радио, к тому же сотрудничал с Совинформбюро, которому американский журнал «Лайф» заказал фоторепортаж об авторе «ПортАртура». Поручили это сделать Верткину, который знал Степанова еще по довоенному знакомству.

 - Это было лето сорок четвертого года, сразу после выхода романа. Тираж огромный, несколько сотен тысяч, - возбужденно говорил Верткин. - Во всех газетах, включая «Правду», восторженные рецензии. Роман читают нарасхват, срочно переводят на все известные языки. Мы тогда с американцами были союзники, поэтому крайком партии с одобрением отнесся к фоторепортажу. 

Да вот беда - где писателя снимать?.. Как и все краснодарцы, живет убого. Город освобожден, но жестокие бои рядом на Тамани, а «Лайф» спускает рекомендации, чтобы его сняли на вилле: возле камина, на веранде, в бассейне, за утренним ланчем. Право же, сумасшедшие! Это в то время, когда страной жестко управляет карточная продовольственная система.

 На этом месте Борис Яковлевич стал ходить по кабинету, как тигр в клетке. 

- Попробуй объясни американцам, что в ту пору даже писателю с известностью выдают в сутки полкило хлеба, тридцать граммов сахару да три столовые ложки яичного порошка из той же американской помощи. Все это я пересказываю Зурабу Варламовичу с легкой долей ерничества, как обо всем, что касается Верткина, которого не очень любил, как, впрочем, и он меня. 

Но старик не воспринял моей веселости. Его, видимо, затронутая тема заставляла вспоминать что-то иное, явно неведомое нашему поколению, которое не очень то и стремилось узнать тонкости и нюансы победного окончания войны. Гром салютов покрывал все иные ощущения. Мы, подростки, прожившие раннюю часть жизни в эвакуации, горя настоящего все-таки не испытали. 

- Вы знаете, Володя, ваш коллега неслучайно оказался привлечен к выполнению просьбы «Лайфа». Уже тогда американцы рассчитывали, что после разгрома фашистской Германии Сталин развернет свои войска на Дальний Восток, - Варламович достал из шкафа машинку для изготовления папирос и, подвинув коробку с табаком, стал не спеша набивать гильзы. 

Видя мой интерес к сей процедуре, пояснил: 

- У меня есть право на три папиросы в день. Бросить не могу, поэтому сие удовольствие тщательно готовлю и курю только папиросы собственного изготовления. Табак покупаю на рынке, зато настоящий, турецкий. Режу, сушу, ферментую, потом увлажняю. На этих стареньких аптечных весах взвешиваю ровно по семь грамм. Вот сейчас гильзу натянем на этот патрубок и покрутим ручку. Вот и готовая папироса, которую я выкурю после обеда, но сейчас на скрип машинки обязательно придет Цира, мой главный контролер. 

И действительно, заходит Цира и что-то говорит погрузински. Зураб с улыбкой отвечает, но Цира его веселья не разделяет и обращается уже ко мне с сильным акцентом:

 - Обещал, что с мая перейдет на две папиросы, а сейчас уже сентябрь, а у него по-прежнему три. Он забыл, что ему сказал доктор? - Цира сердито поджала губы. - Цирочка, детка моя! - зарокотал Зураб. - Тот доктор сам курит как сапожник. А что такое три папиросы? Слону дробина!..

 - Слону, может быть, и да, а для тебя любая дробина может стать последней. У него уже было три инфаркта, - пояснение опять мне. 

- Ну ладно! - миролюбиво согласился Зураб. - Тогда принеси нам, пожалуйста, по стаканчику цинандали. Про него доктор, насколько я помню, ничего плохого не говорил. 

Цира осуждающе пожала плечами, но тем не менее принесла три стакана и бутылку, поставив рядом корзину с фруктами, где выделялись огромные краснобокие абрикосы. 

- А третий зачем? - Зураб хитро посмотрел на жену. 

- Это мой! - усмехнувшись, ответила Цира.

 - Так вот, мой юный друг! - продолжил Зураб Варламович. - Поскольку хмельная троица у нас, как я понимаю, сложилась, предлагаю под это восхитительное цинандали продолжить беседу о важности литературных процессов для общества в любые времена, а в суровые так тем более. На мой взгляд, литература - это посох, на который мы во веки веков опираемся в поисках решений и преодоления трудностей. 

Вам, Володя, как историку нового времени, необходимо знать, что русская литература ответила обществу на все вопросы, и когда это начинают понимать правящие персоны, им проще вступать со своим народом в конструктивный диалог. 

- Да, но Ленин, если и ссылался на литературные источники, нередко сопровождал это довольно резкими высказываниями, - показываю и я эрудицию. 

- Ленин многого не успел. Умер, когда Гражданская война, в сущности, еще продолжалась. 

Продолжение следует