Краснодар, 11 ноября – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».
Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор, известный кубанский писатель Владимир Рунов, не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги.
Продолжение. Начало в № 40 (441)
Бородкина, естественно, в такие дни крутилась где-то рядом, но Медунов на допросах утверждал, что видел ее лишь однажды, когда на его геленджикскую дачу нежданно нагрянули родственники из Крыма. Пришлось на стороне заказывать обед, за который Сергей Федорович рассчитался лично.
Опешившая от такого обхождения, Бородкина, может быть, первый раз в жизни растерялась. Ей, привыкшей всегда угощать и под этим видом владеть ситуацией, было не с руки брать плату за такую малость, а тем более с такого человека.
Она было попыталась вступить в некую дискуссию типа: «Помилуйте, Сергей Федорович! От чистого сердца это!», но Погодин, первый секретарь горкома партии, уловив опасное сопение Медунова, прицыкнул на экономку, и та, зажав в руке сто рублей (по тем временам немалые деньги), поспешно ретировалась.
Но в иных случаях Белла Наумовна всегда владела положением, оставаясь радушной благодетельницей, хозяйкой обильного стола с непременно изысканной выпивкой. В конечном итоге, какие дела?! Рядовой курортник, съедавший в сезон вагоны серых макарон и груды мешков пыльной крупы, расплачивался за всех осетров, перепелок, цыплят табака, фаршированных щук, икру, коллекционное шампанское и коньяк из особых подвалов. Ночные застолья на берегу бархатного моря под стрекот цикад и шелест магнолий сближали до такой степени, что создали Геленджику репутацию самого уютного местечка на нашей земле, располагающего к тихим раздумьям о счастливой жизни.
Еще бы! Ведь утехи для нужных людей, уверяю вас, простирались намного дальше стола, загроможденного жареными поросятами и дорогими бутылками. Часто это было лишь начало системы обольщения, особенно «товарищей» и «друзей» из столицы. Барышни студенческого возраста как из-под земли появлялись.
Скрытая жизнь маленького городка напоминала в ту пору романы Эдгара По со зловещими тайнами, предсмертными хрипами, звоном оружейного металла. Когда после возвращения из Краснодара и напряженного ночного разговора с Медуновым внезапно исчез непререкаемый хозяин города Николай Погодин, то его искали тотально, с привлечением больших сил: милиции, дружинников и даже войск. В итоге не нашли, зато отыскали немало скелетов, утопленных в бухте или прикопанных в окрестных лесах.
У Бородкиной связи были огромные, она могла решить невероятное и добыть невозможное. Достаточно сказать, когда скоропостижно скончался член политбюро, секретарь ЦК КПСС Федор Давыдович Кулаков, то из края официальное приглашение на похороны получили двое - Медунов и Бородкина.
Ее совсем нельзя назвать алчной дурой. Напротив, она была расчетлива, умна, крайне изворотлива, но при этом энергична и жестко требовательна. В геленджикском общепите ее боялись как огня, а указания исполнялись, словно приказы главкомверха при наступлении на вражескую столицу. При этом Бородкина, прошедшая суровую школу профессиональной подавальщицы, где по заднице тебя мог шлепнуть всякий, была до крайности развращена системой добычи денег, построенной на том же самом дефиците.
Курортный общепит для этих целей, как выражался незабвенный Владимир Семенович Высоцкий в образе капитана Жеглова из культового фильма, был воистину Клондайк и Эльдорадо вместе взятые.
Это вам не вагон-ресторан с тридцатью посадочными местами! Здесь каждый день десятки тысяч ртов переменного состава жевали безостановочно.
Одни убывали, другие заезжали. Чего лучше, набил живот, чем попадя, погрузился в теплое море, провалялся на пляже в обнимку с арбузом и рад безмерно. Трудности курортного быта советский отдыхающий воспринимал как дело естественное, поскольку в обмен получал столь желанный и бесплатный черноморский загар.
К той поре во второй столице края сформировалось, как потом выражались следователи, СПС (стойкое преступное сообщество), этакая всеохватная махинированная система добывания денег, причем в максимально крупных размерах. В телепередаче под многозначительным названием «Следствие вели...», с которой мы начали рассказ, ведущий, господин Каневский, брезгливо обнюхивая у столовского прилавка тарелку с общепитовским шницелем, глубокомысленно, словно открывал новую кимберлитовую трубку, утверждал, что в котлеты не докладывали мясо.
Поразительная наивность, особенно в наше время! Уверяю вас, в общепитовские котлеты периода «социалистического застоя» мяса не клали вообще, а уж тем более в Геленджике. Толкали все, что попадало под руку: требуху, вымя, хрящи, копыта, жилы, много капусты, картошки и особенно хлеба (как правило, недоеденного), туалетную бумагу, горох, сою, лук, чеснок, крахмал и еще Бог знает что!
О столовских котлетах, похожих на умерших мышат, можно сложить увлекательный трактат из области технологии приготовления пищи, и это будет не новая сказка про солдатский суп из топора, а суровая правда из эпохи «социалистического реализма».
Рядовой советский человек, питавшийся в общепите, а уж тем более дикарем, на курорте превращался в утилизатора всего, что надо было выбрасывать на помойку. Однако ели, поскольку ничего другого не было, да и стоило копейки. Или, скажем так, небольшие рубли. Дело даже не в том, что не докладывали или перекладывали, например, обязательно, соль, чтобы отбить неприятный запах, а совсем в другом.
В Геленджике была создана простая, как мыльница пионера, но весьма эффективная система воровства, или, как тогда выражались, хищений. Лучшие продукты, как правило, мясо и изделия из него, попадали в скрытую и, по сути, частную торговлю, которой корпоративно владели лица преимущественно кавказской национальности. Пляжные шашлычные от Джубги до Кабардинки, разного рода рюмочные и пивные, ночные рестораны и прочие заведения с сомнительной репутацией, где крутились большие деньги и свершались ну очень темные дела. Там обсчитывали внаглую, а сильно строптивых могли не менее сильно побить, при этом обвинив в нарушении общественного порядка, а то и вообще прибить. Скелеты в бухту тоже не с неба падали.
Однажды возмущенный беспределом отдыхающий откуда-то с Урала пошел в ресторанную подсобку выяснить отношения, предъявив при этом милицейское удостоверение. Так его привязали к стулу, влили в глотку пол-литра водки и бесчувственного выкинули в ближайшую канаву, откуда бедолагу извлек дорожный патруль и доставил в вытрезвитель.
Ну а дальше по утвержденной схеме - письмо на работу, дескать, вместо того, чтобы культурно отдыхать, безобразничал, пьянствовал и даже дрался. Примите меры! Думаю, приняли.
Жалобы подавать бесполезно, все кругом было схвачено-скручено, прежде всего взятками и отношениями, напоминающими итальянскую мафию, но еще покруче. Об этом все знали, поэтому, когда потребовалось замутить воду против руководства края, то и ходить далеко не надо было - все лежало рядом с их дачами. Как говорится, было под рукой!
Когда арестовали Бородкину, вскоре сбежал Погодин. Однако дальше сюжет стал развиваться не по привычному сценарию о хищениях в особо крупных размерах, которые по закону должна расследовать прокуратура. Дело к своему производству принял Комитет государственной безопасности. Почему? Бородкина ведь не шпионка, не диверсант, ни, тем более, диссидентка (она и слова такого не знала).
Ее вполне устраивала советская власть, поскольку только она могла позволить ей жить припеваючи. Она была ординарной воровкой, пусть даже штучного образца. Беда заключалась в другом - она преступила ту самую «красную» черту, что определило трагический исход в судьбе директора «елисеевского гастронома» Юрия Соколова, в случае чего пригрозившего открыть рот и заплатившего за это жизнью. Он, как и Белла (да и Тарада тоже), считали, что некие услуги высшим партийным начальникам прикроют их от любых неприятностей. Все оказалось с точностью до наоборот. Беду свою они только приблизили.
Ее содержали в строжайшей изоляции одиночной камеры следственного изолятора краевого управления КГБ, с круглосуточным наблюдением. Там «железная Белла» вскоре поняла, что судьба ее предрешена и спасения ждать неоткуда.
Дело прошлое, но те, кто тогда за ней приглядывал (а я знал одного из них), до конца жизни не могли без содрогания вспоминать непрерывный звериный вой, несущийся из каменной клетки. Ее казнили глубокой ночью в традиционно расстрельном месте, Новочеркасской крытой тюрьме, единственную женщину за всю послевоенную историю, тем паче за хозяйственное преступление. Воровали тогда многие, некоторые даже больше, но физически уничтожили только ее, «железную Беллу», которая к той поре превратилась в лысую, беззубую и потерявшую разум старуху. Страшно такое даже вспоминать!
Они разрушали систему все вместе и каждый по отдельности - и те, кто давал, и те, кто брал и те, кто выполнял неправосудные указания. Вместе с системой неотвратимо разрушалось и государство. Из его дряхлеющего тела с каждым новым этапом, с каждым плановым витком выпадали какието важные скрепы, развинчивались детали, стержни, шарниры.
К исходу века все строилось исключительно по системе абсурда: говорили одно, творили другое, а думали о третьем.
Поэтому, когда чуть толкнули, все, как ни странно, обрушилось с легкостью. Но мы об этом, слава Богу, плохо помним и по-прежнему мечтаем о светлом и лучшем. Мы вообще любим, а главное, умеем мечтать. Наверное, тем и спасаемся.
Правда, не все. Тот же господин Каневский, что водит нас в популярной передаче «Следствие вели...», вовремя переселился в Израиль, где провел самое тревожное время. В Россию иногда наведывается. Он и в Израиле популярный человек, снимается в программе о вкусной и здоровой пище. «Хочу все съесть» называется. Как вы понимаете, это уже не расследования о всякого рода безобразиях, а как раз наоборот.
Там, в Израиле, попробуй недовложи мясо в котлеты или попытайся всучить должностному лицу барашка в бумажке - быстро загремишь в каменоломни в Синайской пустыни. Места, я вам скажу, с точки зрения отсидки будут даже поразнообразней нашей Воркуты, не говоря уже о Читинских острогах, где парились декабристы - те самые, что бузили на Дворцовой площади на исходе 1825 года. Закончилось это освоением Сибири как самого подходящего места для кандальных острогов, отличительного признака на все времена.
Плач виноградной лозы
В конце семьдесят третьего отец уходил на пенсию. Ему было уже за шестьдесят и он, отдавший жизнь отечественному железнодорожному транспорту, внезапно ощутил, что ему никуда не надо спешить.
Как и многие люди того поколения, папа совсем не готов был к такому повороту событий. Командуя десятками тысяч людей, за все годы он так и не приобрел близких друзей, с которыми можно съездить на охоту, сходить в баню, сыграть в биллиард, выпить, наконец, рюмку водки. Все это у него забрала система, оставив только запойные ночные чтения, в том числе толстых журналов - от «Нового мира» и до «Звезды». У нас, к сожалению, с ним никогда не было особой близости. В детстве видел его редко (все работа, работа, работа), в юности то же самое. Его переводили с места на место, повышали, награждали, направляли в длительные командировки, на учебу, в том числе и академию, после чего мы вдруг в один день стремительно уезжали на другой конец страны, всегда по самым суровым маршрутам: Урал, Дальний Восток, Север. Слава Богу, не крайний.
Только оставшись один (мама не дожила до пенсии), он стал что-то вспоминать, иногда рассказывать. Почти ничего о детстве или юности, которые прошли во взбудораженных Гражданской войной селе Песчанокопском и селе Белая Глина. После действительной военной службы в Абинске, в кавалерийской дивизии, поступил на рабфак, а потом в Ростовский институт инженеров железнодорожного транспорта и через пять лет выпущен специалистом паровозного хозяйства, получив назначение в суровый уральский город Нижний Тагил. Это произошло за год до начала войны, где через несколько месяцев из рядового инженера техбюро папа поднялся до начальника паровозного депо. То была должность, к которой люди шли годами беспорочной службы. Столь стремительное служебное продвижение объяснялось не столько какими-то особыми качествами молодого инженера Виктора Рунова, сколько общественнополитическими условиями текущего времени, которые на Урале лично формировал, исполнял и жестко контролировал один из самых свирепых представителей сталинского окружения Лазарь Моисеевич Каганович.
Продолжение следует
За всеми важными новостями следите в Telegram, во «ВКонтакте» и «Одноклассниках»
