Тайны черноморских линкоров

Краснодар, 27 марта – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, посвященной кораблям, бороздившим воды Черного моря в трагические для Родины годы.

Мы продолжаем публиковать первую главу 16-й книги известного кубанского писателя Владимира Рунова «Тайны черноморских линкоров». В нее вошли произведения самых разных жанров - от исторической публицистики и портретных очерков до киносценариев, написанных давно, но, к сожалению, так и не получивших воплощения на экране, хотя и заслуживших одобрение видных кинокритиков. 

ВЛАДИМИР РУНОВ, писатель, доктор филологических наук, профессор КГИК, кандидат исторических наук, заслуженный работник культуры России, заслуженный журналист Кубани и Адыгеи, Герой Труда Кубани.

Продолжение. Начало в № 8 (357) от 15 января 2020 г. У же в 1935 году Георгий Холостяков командует на Тихом океане дивизионом подводных лодок, смело отправляясь в дальние походы, в штормовую непогоду прячась на предельных глубинах. Он первым из советских подводников совершает плавание под арктическими льдами, демонстрируя новые возможности отечественных субмарин, а главное - нового человека, беспредельно преданного народу, партии и вождю. Стоит ли удивляться, что в том же году Холостяков, первый из уроженцев Барановичей, удостоен высшей награды Родины - ордена Ленина. Земляки пишут ему восторженные письма, а железнодорожники местного узла сообщают, что досрочно выполнят пятилетний план грузоперевозок и посвятят эту трудовую победу ему - Георгию Холостякову! 

О блистательном военморе, рожденном уже новой властью, рассказывают в центральных газетах, у него берут интервью на всесоюзном радио, фотографируют в журналы и даже снимают для кинохроники. У него репутация одного из лучших молодых командиров многонационального Красного флота (если помните, Холостяков - белорус), воспитанного Сталиным и партией в духе всесокрушающего советского интернационализма. И вот наконец от имени молодых воинов Страны Советов он выступает в Кремле, на десятом съезде комсомола. Говорит горячо, убежденно, вдохновенно, в течение десяти минут раз двадцать повторив имя вождя, после чего громом следуют овации, а в конце все встают... 

В тот год выходит приказ наркома обороны - руководству ВМФ, особенно на Дальнем Востоке, учить английский язык. Даже командующий Тихоокеанским флотом, сам адмирал Кузнецов, зубрит по ночам слова, склонения-спряжения, причем под опекой рядового матроса, бывшего гида киевского «Интуриста» Валентина Бережкова, проходящего во Владивостоке действительную военную службу. 

Это, кстати, довольно любопытная история, которая, в свою очередь, подняла самого Бережкова на такую высоту, что диву даешься, с какой энергией работали в те времена карьерные лифты. В любую сторону, однако. Бывало, как вознесет высоко, так и опустит низко. Хорошо еще, если просто выкинет на улицу, а то как в «Матросскую тишину» или еще хуже - в «Сухановку»... 

Тот же Бережков, образованный и приятный со всех сторон молодой человек, через пару лет уже переводчик Молотова, председателя Совнаркома, а с началом войны - самого Сталина, член делегации судьбоносного переговорного процесса, что состоялся в сорок третьем в Тегеране, где решились вопросы открытия «второго фронта». За столом во время официальных встреч с руководителями антигитлеровской коалиции Рузвельтом, Черчиллем, Иденом, Валентин всегда рядом со Сталиным, по правую руку, даже на обеде. 

Но в конце войны прошел слух, что родители Бережкова, попавшие в Киеве в оккупацию, ушли с немцами... И все! Пропуск в Кремль тут же отобрали, слава Богу, не посадили. Но это уже другая повесть, не менее, кстати, интересная... 

А пока герой нашего повествования, как и все флотские офицеры, старательно учит английский язык, что в итоге и превратит его в «британского шпиона». Что касается «японской» ориентации, там было еще проще. На штурманских картах дальневосточных подлодок следствием были обнаружены курсы, проложенные в сторону территориальных вод предполагаемого противника. Этого стало достаточно для утверждения, что командир дивизиона планировал увод подведомственных ему субмарин к берегам Страны восходящего солнца для сдачи их врагу. После этого личное «солнце» еще недавно блистательного командира счастливой «Щуки» закатилось опять, казалось, навсегда... 

Но по большому счету судьба ему благоволила. Как в той карточной игре: схватил вслепую прикуп, а там «очко»! Когда на кону сама жизнь, это ох как важно! 

Капитана II ранга Георгия Холостякова арестовали 7 мая 1938 года, в пору безраздельного разгула так называемой «ежовщины». Нарком НКВД того периода, кровососущий карлик (рост - полтора метра) Николай Ежов всякий день начинал с посещения вождя. Чаще его в сталинском кабинете бывал лишь Молотов. Но к той весне Сталин, видимо, пришел к пониманию, что Ежов уже выполнил поставленную перед ним задачу, отстрелял кого надо. И вот наступает пора сбрасывать ежовые рукавицы - страна и без этого долго будет трястись в страхе. 

К осени ужасного карлика с должности сняли, в апреле следующего, 1939 года арестовали, а 4 февраля сорокового, тихой морозной ночью, расстреляли прямо в камере, повесив на него весь кошмар политики ежовых рукавиц, обвинив в «перегибах»: гомосексуализме, пьянстве, воровстве и прочем с такой мерой возмущения, словно только вчера об этом узнали. Вослед за наркомом под вздох облегчения отправили туда же и окружение, вплоть до тех, кто из любого вышибал табуреткой любые показания. 

Сменивший Ежова его заместитель Лаврентий Берия вскоре появился у Сталина со списком военных, которых Ежов якобы засадил безвинно. 

- Заметь, Коба, - тогда Берия еще позволял себе так обращаться к вождю, - каков мерзавец! И это в то время, когда партия и страна нуждаются в знающих командирах, - подчеркнул новый глава НКВД, с точностью до нюансов угадав желание вождя. 

«Кулак» чуть разжали, но рядом с перечнем предложенных к освобождению узников Лаврентий положил на стол другой список, тех, кто, по его мнению, способствовал выполнению преступных приказов Ежова. Сталин, не читая, молча завизировал оба документа. После этого «списочников» освободили и среди них - будущих маршалов  Рокоссовского, Мерецкова, генерала Горбатова. В число счастливцев попал и Холостяков. 

Ему повезло, поскольку следователь, что вел его дело, оказался конченым дураком. А каким ему еще быть, бывшему счетоводу совхоза «Скотовод» Камышинского района, с тремя классами церковно-приходской школы? По комсомольской путевке взяли однажды на пробу в конвой при местном ОГПУ, а там за безумную старательность повели дальше и выше. Вскоре выбился в дознаватели, у которого подследственные не просто говорили, а кричали в голос о своей вражеской деятельности, подтверждая любую ересь, что предлагал гражданин начальник. 

После визита Берии к Сталину заплечных дел мастеров десятками стали отправлять вослед бывшему наркому. Их расстреливали без всякой жалости, особенно после того, как контрольно стали перелистывать состряпанные дела. 

Стоило, например, заглянуть в дело Холостякова, особенно по «японской тематике», как сразу полезли нестыковки. Оказывается, навигационные курсы советских подлодок в сторону Токийского залива, обнаруженные в свое время на его штурманских картах, входили в общестратегическую доктрину политики СССР в отношении восточного соседа, не в меру воинственного и по-прежнему упивающегося победой в войне 1904 года, особенно на море, где бездарно угроблена большая часть российских броненосцев. 

Участник Цусимского сражения, бывший баталер броненосца «Орел» Алексей Новиков написал о тех событиях большущую книгу под названием «Цусима». Вождь не просто ее заметил, а лично внес в первый, еще довоенный список лауреатов Сталинской премии, где значилось всего шесть имен и среди них такие литературные гиганты, как Михаил Шолохов с «Тихим Доном» и Алексей Толстой с «Петром Первым». Говорят, Сталин, взвесив на руке толстенную «Цусиму», сказал: 

- Очень нужное произведение! А главное - своевременное... Пусть знают, что про Цусиму мы крепко помним... Ничего не забыли! Придет время - со всех спросим... После такой оценки Алексей Силыч Новиков и стал известен всему миру как Новиков-Прибой. Книгу его при поддержке правительства издали миллионным тиражом, перевели на десятки языков, в том числе и японский... 

В мае 1940 года, как раз в пору, когда расстреляли его мучителя, Холостякова с извинениями освободили, выплатили оклад содержания за два года, добавили на рукав нашивку капитана I ранга, вернули золотые наградные часы, именное оружие, орден Ленина и мягким вагоном дальневосточного экспресса отправили лечиться в Сочи. Там, по сути, он и познакомился с Черным морем, ставшим на многие годы его судьбой, главной вехой в боевой биографии. Уже в сентябре 1940 года в Севастополе он получает под командование бригаду подводных лодок, а накануне войны становится начальником отдела подводного плавания Черноморского флота. 

Через пару недель после трагической ночи летнего солнцестояния, когда Гитлер начал войну с вероломных бомбежек спящих советских городов, в том числе и Севастополя, где флот, не дожидаясь команды, встретил стервятников плотным корабельным огнем, Холостякова вызвали в штаб и вручили предписание - срочно убыть в Новороссийск на должность командующего только-только сформированной военноморской базы. 

Громко сказано - «база»! Все надо было начинать с нуля, а конкретно - с зенитно-артиллерийского прикрытия морского порта. Но подчеркнем, что с первых дней пребывания фамилия Холостякова становится самой ходовой на берегах Цемесской бухты, открытой пока не только ветрам, но и авианалетам. 

Буквально к августу город уже ощетинился, стала выстраиваться схема воздушного прикрытия, расставлены зенитные батареи, приведены в готовность подошедшие из Поти боевые суда... В голову никому не приходило, что пройдет чуть больше года, и тут, возле знаменитых мергелевых откосов, воспетых еще писателем Гладковым в романе «Цемент», развернутся судьбоносные для советского Черноморья бои. Именно здесь намертво уперлась оборона, не пропуская лютого врага далее заводских цехов, превратив истерзанный осколками бетон промышленных производств в крепостные стены... 

А пока на полуострове Мысхако устроен дальний артполигон, где по выжженному солнцем плоскогорью бродит молодой флотский лейтенант Андрюша Зубков, тщательно отмечая на планшете пристреленность по учебным целям. Кто тогда думал, что именно по этим камням, где свежими рассветами жадные чайки ловят расслабленных ящериц, по омытым штормовым морем плитам пойдет на окопы врага самый дерзкий, стремительный и, к сожалению, самый жертвенный десант. 

Пойдет под прикрытием зубковских пушек, что, зацепившись прицелами за подготовленные загодя репера, будут расчищать путь морпехам, подавляя вражеские огневые точки с одного залпа. И уж тем паче никто не предполагал, что многими из тутошних операций, получивших кодовое название «Море и горы», будет руководить истовый подводник, получивший большинство своих наград, как ни странно, за сражения на суше. 

- Он был поразительно интересным собеседником, - рассказывал мне Яков Григорьевич Швыдков, возглавлявший в семидесятые годы горкомы партии - сначала в Туапсе, потом в Новороссийске. - Во-первых, чрезвычайно открытый и удивительно доброжелательный, что, скажу откровенно, нечасто встречалось в среде людей с ратными достижениями такого уровня. Уж я на них, героев всех времен и народов, насмотрелся. Цену свою они хорошо знали и генеральскую дистанцию держать умели. 

- Скажу больше, - вздохнул Швыдков, - редкая открытость Георгия Никитича, на мой взгляд, и привела к роковому концу... - он помрачнел, вспомнив трагедию, потрясшую Москву на рубеже девяностых годов. После тягостной паузы продолжил: 

- Ну а во-вторых, очень информированный человек. Ведь на его глазах и при прямом участии проходила вся новороссийская эпопея, от начала и до конца... 

- Он вам рассказывал в точности так, как все и происходило? - осторожно допытывался я, уже зная, что при выправке сюжетной линии в сторону победительных итогов какие-то эпизоды изымались, да и фамилии тоже. Ведь основной десант, тот, что шел на Южную Озерейку, по сути, был провален и практически погиб... 

В Якове Григорьевиче, на мой взгляд, всегда боролись две сути: партийный босс, безоговорочно следующий раз и навсегда определенным свыше курсом (особенно в идеологии), и человек, который считал, что «правда жизни» для общества все-таки важнее, чем «правда поэзии», нередко придуманная в угоду волшебному «Так надо!» - когда действительность приукрашивали, делая яблочко румянее, а песни звонче. Помните, как пелось: «Чтобы руку поднял Сталин...» Или позже фигура, равная ему по должности. Когда Яков Григорьевич был уже на пенсии, второе, несомненно, побеждало. 

- Думаю, не все рассказывал... - задумчиво отвечал Швыдков. 

Но я и без него знал многое из того, что не вписывалось в победительный официоз Битвы за Кавказ, особенно за Туапсе и Новороссийск. Это естественно, поскольку важно было не только повергнуть врага. Необходимо было создать образ ратного подвига, прежде всего как результат идеологической концепции того времени: «Наше дело правое, победа будет за нами!» 

«Победа любой ценой!» - вот девиз, что определял основу всего. Жертв было, конечно, много. Людей не жалели... 

- Да, но ведь историческая истина глаголет, что роль некоторых лиц при этом неоправданно завышена, - осторожно заметил я. 

- Вы имеете в виду, конечно, Брежнева? - усмехнулся мой собеседник. 

- И не только... Некоторых же - явно принижена, если не сказать более... Кагановича, например. Если откровенно, он вообще нигде по сию пору не фигурирует, а между тем именно он назначал командиром отвлекающего десанта майора Куникова, - показал я свою осведомленность. 

- Я тоже считаю, - согласился Швыдков, - что Лазарь Моисеевич своей громовой настойчивостью, как представитель Ставки с большими полномочиями, сыграл немалую роль в организации противостояния, особенно когда враг попытался перерезать в районе Туапсе советскую группировку и выйти к морю где-то близ Агоя. 

- Когда Каганович прибыл в Туапсе, - продолжал он, - там вообще царили панические настроения. К тому же город бомбили нещадно, день и ночь. Он сразу жестко вмешивается в проблемы обороны прилегающих районов, ее организацию, под угрозой расстрела прекращает всякие рассуждения о сдаче города. Более того, принимает самое энергичное участие в подготовке десантов на Малую Землю. Помните, даже Брежнев в своих письмах его за это благодарит... Вы правы, именно Каганович настоял, чтобы командиром отвлекающего десанта стал Куников... 

- А что, имелись возражения? 

- Думаю, да! - помолчав, Швыдков сказал: - Тут ведь тонкость какая: Куников по национальности - еврей. 

- Ну и что? 

- А то! Вы ведь не хуже меня знаете про отношение к евреям на любом уровне, если даже они члены Политбюро. Ведь когда сражение на Малой Земле получило официальное признание, а Куников первым за оборону Новороссийска был удостоен звания Героя Советского Союза, то по всем документам проходил как русский. Более того, в наградном листе, что подписывал тот же Холостяков, значился именно как славянин, хотя Георгий Никитич лучше многих был осведомлен, что Цезарь - чистокровный иудей... 

Я уже знал, что в число отряда, которому первым пришлось высаживаться на Мысхако, входили бойцы минимум десяти национальностей. Даже один бурят, снайпер. Евреев было несколько больше, но кого в той обстановке интересовала национальная принадлежность, если люди осознанно шли на верную гибель! На смерть ради защиты своей единой Отчизны... 

Тогда это была не высокопарность, а суть тех, кто добровольно выбрал такую судьбу. А кто он - татарин, русский, украинец, белорус, адыг, еврей, армянин, грузин, башкир или осетин - совсем не являлось важным или заметным. У евреев, может быть, и было малое преимущество - командир включал их в строй с понимающей улыбкой. Он ведь хорошо знал, что евреи в плен не сдаются, и делал им некоторые послабления при записи в отряд. 

Андрей Хирикилис, например, стал ординарцем Куникова, Миша Вайнтруб - взводным в разведке, Саша Тайберман - командиром отделения автоматчиков. Куников, отбирая добровольцев, ни разу ни в ком не ошибся: ни в евреях, ни в татарах, ни в бурятах, ни тем более в русских… - заканчивал с понимающей улыбкой. 

Коль речь зашла об этом, то надо вспомнить и еврея Володю Цигаля, юного художника, запомнившегося по старой фотографии, где он в черной шинели краснофлотца, с немецким автоматом на плече. Прямо из Суриковского института ушел добровольцем на фронт, воевал на Малой Земле, где получил свою первую награду - главную солдатскую медаль «За отвагу». А в середине восьмидесятых годов народный художник СССР Владимир Ефимович Цигаль - автор всех величественных новороссийских мемориалов, поставленных в память павшим на войнах, не раз гремевших на этих многострадальных берегах. За это он был удостоен высшего творческого признания - Ленинской премии. 

Продолжение следует...

За всеми важными новостями следите в MAX, Telegram, во «ВКонтакте», «Одноклассниках», YouTube и на  Rutube