Краснодар, 5 июля – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать еще одно произведение известного кубанского писателя Владимира Рунова, созданное в любимом им жанре исторических экскурсов.
Любой рубеж, будь он жизненный или исторический, заставляет оглянуться назад и заново переоценить все, что произошло. Смерть человека вдруг может вскрыть неожиданное отношение общества к нему, новые подробности его жизни, которые становятся важны для того, чтобы найти то ли справедливость, то ли тему для пересудов. Так и в эпоху государственных перемен - прежние герои становятся изгоями, а те, кто не был в почете, напротив, набирают силу и влияние. Эмоционирующие массы, перемещаясь от одного политического курса к другому, полностью обесценивают созданное ранее, отрекаются от собственных же взглядов. Автор пытается найти баланс именно на такой случай: как не потерять себя, когда песня прежних царей отгремела, а на смену им пришли молодые управленцы со своими амбициями. Времена меняются всегда неожиданно, а ценности должны оставаться, и одна из них - уважение к человеку, даже тому, которые никак не вписывается в новый курс.
Продолжение. Начало в № 32 (535)
К сравнению хочу напомнить историю, случившуюся очень давно, на заре Серебряного века, когда девиц именовали не «телками», а «мадемуазель», когда самым суровым моральным наказанием была не протянутая для рукопожатия рука, когда хозяйственную сделку можно было скрепить честным словом и когда понятие «сохранить честь» нередко ставилось выше, чем «сохранить жизнь».
Как известно, первый, пушкинский выпуск Царскосельского лицея, самого привилегированного учебного заведения России, состоял из семнадцати человек. Помимо великого русского поэта, в нем находились и другие значительные люди, впоследствии повлиявшие на ход российской истории. Достаточно назвать Дельвига, Кюхельбеккера, Пущина, Горчакова, Вольховского, Данзаса. Судьба потом развела их достаточно далеко, но клятва быть верным юношескому братству, данная по выпуску из лицея, на протяжении всей жизни оставалась для каждого из них важным условием моральной чистоты и личной чести.
Многие из одноклассников Пушкина стали отчаянными вольнодумцами и впоследствии оказались в рядах декабристов, но были и такие, кто создавал опору трону, например, князь Александр Михайлович Горчаков, канцлер России, высший государственный чиновник, решительно осудивший поступки декабристов.
Однако узнав, что на его однокашника Ивана Пущина в охранном отделении лежит ордер на арест, он, завернувшись в плащ и низко надвинув шляпу, ночью поспешил к Пущину и долго убеждал немедля покинуть Россию:
- Во имя нашего братства, я прошу тебя! - шептал грозный царедворец. Он-то уж хорошо знал, что ожидает участников восстания. - Вот деньги, вот подорожная! С ней тебя беспрепятственно пропустят все заставы... К утру будешь в Чухонии, а там любой шхуной в Швецию. Беги немедля, Иван! Умоляю тебя! Иначе завтра - крепость...
Пущин от бегства отказался наотрез по тем же самым причинам - честь и совесть не позволили ему бросить товарищей.
Следующим утром его заковали в железо и вскоре в Петропавловской крепости приговорили к смертной казни.
К счастью (опять же не без участия Горчакова), виселицу заменили долгой сибирской каторгой. Через тридцать лет Пущин вернулся в Северную столицу немощным и глубоким старцем и вскоре умер в крохотном родовом сельце под Бронницами, недалеко от Москвы.
Через несколько дней после похорон возле деревенского кладбища остановилась роскошная карета. Из нее вышел высокий седой господин в черном. Он подошел к могиле, снял шляпу и, встав на колени, опустил голову на свежий холм. Это был князь Горчаков, перед суровостью которого трепетала вся Россия. Он пережил всех и скончался на восемьдесят шестом году жизни в Баден-Бадене. Лишь через двадцать лет после восстания на Сенатской площади, после смерти Бенкендорфа, он узнал, что о его тайном визите к Пущину государь был осведомлен тогда же. Александр Христофорович Бенкендорф, боевой кавалерийский генерал, потопивший восстание декабристов в крови, а потом скорым и жестким следствием выявивший его зачинщиков, уже через сутки доложил Николаю I, что князь Горчаков тайно встречался с бунтовщиком Иваном Ивановичем Пущиным...
- О чем же они говорили? - спросил царь.
- Князь уговаривал Пущина бежать... Видите ли, Ваше величество, их, оказывается, связывают отроческие обещания... Оба учились в Царскосельском лицее... - усмехнулся Бенкендорф, свеженазначенный шеф жандармов.
Николай, скрипя ботфортами, прошелся по кабинету, встал у темного окна, невидяще глядя на заснеженную Дворцовую площадь, и после долгой паузы сказал:
- А что? Это весомо... Я могу его понять. Давайте отпустим их светлости этот грех. Он пытался спасти не бунтовщика, а друга юности... Я хочу пожелать и вам, и себе таких друзей... - император повернулся, подошел вплотную к Бенкендорфу и, глядя ему прямо в глаза, промолвил:
- Видимо, есть вещи, стоящие выше верности престолу... Честь и совесть дворянина... А это очень весомо, - повторил он, и Бенкендорф снова усмехнулся. Через несколько лет, удостоенный высочайшим указом графского титула, он начертит на своем гербе девиз: «Без лести предан». С легкой руки Пушкина вся Россия говорила о нем: «Бес, лести предан...»
Несмотря на жесткость российских нравов, царивших всегда, правила взаимоотношений в высоких кругах все-таки предусматривали не менее жесткие наказания за подлость, особенно откровенную. Сегодня уже мало кто знает, что такое «сатисфакция», а между тем это моральное удовлетворение оскорбленного в поединке.
Русские дуэли отличались бескомпромиссностью и очень часто заканчивались смертью одного из противников.
Поэтому полковой командир, прежде чем открыть рот на поручика, хорошо думал, что и как он ему скажет. Я полагаю, что Владимир Вольфович Жириновский со своей отвязностью в те времена должен был усердно тренироваться в пистолетной стрельбе, ибо первый же оскорбительный выпад закончился бы для него вызовом на дуэль, от которой отказаться было просто невозможно. Попробовал бы он плеснуть шампанское в лицо человеку, чем-то ему не понравившемуся, и после этого не удовлетворить «сатисфакцию». В следующий раз получил бы пулю в череп прямо на том месте, где оттаскал женщину за волосы. Никакая охрана не спасла бы!
Помашем рукой тому времени. Оно не вернется к нам никогда, ибо время бесчестия - это эпоха долгой жестокости, а она - лучшая среда для развития бесчестия. И катит эта эпоха неукротимо, как лавина в весенних горах. Кругом все радостно искрится от просыпающейся природы, а под ледяными жерновами хрустят вековые ели, ломаются твердые стволы, как спички, крушатся в щебень гранитные глыбы, а уж человеческую плоть растирает о скалы до слабого силуэта...
Семейные тайны
Я уже говорил, что отец мой был железнодорожником. Он родился в селе Песчанокопском (сейчас это в Ростовской области), а детство и юность провел в Белой Глине. Села эти разделяют несколько километров, но Белая Глина в местном сознании как Москва и Люберцы. В Белой Глине Буденный когда-то стоял штабом Конной армии, а Михаил Иванович Калинин выступал перед народом. Здесь родился первый Герой Советского Союза Ляпидевский и современный «бунтовщик» Виктор Ампилов. Отец любил и помнил Белую Глину и всю жизнь рассказывал, какие там в степных речках водятся здоровенные раки. Мой дед Илья Васильевич служил в казачьем отделе землемером. Профессия была очень уважаемая, но довольно опасная. Казачья община нередко перераспределяла угодья, и по этой причине землемер должен был быть человеком не только знающим, но и принципиальным. Предшественника моего деда однажды крепко поколотили и выгнали за нечестность: атаманы были ребята скорые на расправу. Но Илья Васильевич Рунов пользовался в селе почтительным уважением и не только за усердие, но и за то, что он один, без жены (она умерла) воспитывал восьмерых детей.
Но после Гражданской войны он как-то поехал в Ново-Александровск и в тамбуре переполненного вагона умер. Об этом стало известно только через месяц, и то случайно. Отец, рассказывая о деде, даже не знал, где он похоронен. И я этого, к сожалению, тоже не знаю. Никогда Илью Васильевича не видел, а в семье осталось только мутное потрескавшееся фото невысокого человека в сюртуке, с аккуратной бородкой и большими печальными глазами. Белая Глина всегда тяготела к Ростову, поэтому осиротевшая семья - братья и их единственная сестра - вскоре потянулась туда. Вначале уехал старший, Николай Рунов. Он был горластым станичным комсомольцем, в городе быстро выдвинулся в заметного журналиста и дорос до заместителя редактора газеты «Молот».
Рассказывают, был даже в приятельских отношениях с начинающим писателем Мишей Шолоховым. Николай потом перетащил всех родственников в Ростов, но сам вскоре заболел и умер от распространенного в то время недуга - чахотки. Однако братья к этому времени уже как-то зацепились за жизнь, в том числе и мой отец, тоже ставший неукротимым комсомольским активистом. После службы в армии, проходившей в Абинске в кавалерийской дивизии, он поступил на рабфак, а потом в Ростовский железнодорожный институт, где и встретился с моей матерью.
Мама моя, Ева Ивановна Айдинова, была воистину уникальным человеком. Она родилась в Армавире в богатой черкесской семье. Уникальность ее заключалась в том, что она была единственной в стране черкешенкой - специалистом по ремонту паровозов.
Имя, несколько странное и редкое для кавказской среды, ей дала нянька, немка по национальности. Мама была последним в семье ребенком, появившимся на свет, когда отцу уже было за пятьдесят, а матери сорок, но все девочки, родившиеся до этого, умирали почему-то сразу после крестин, поэтому с крещением долго тянули.
Надо сказать, что черкесыгаи, отпрыски горских армян, бежавшие от турецкой резни в эти места много-много лет назад, и основали город Армавир. В начале прошлого века местная черкесская община пожелала воссоздать свою историю и заказала монографию на эту тему известному ученому, члену-корреспонденту Императорской академии наук Федору Щербине, автору фундаментального исследования о кубанском казачестве. Федор Андреевич серьезно подошел к делу и вскоре написал довольно большую книгу, где указал, что при переселении на Кубань группа хатукаевских армян состояла из десятка семей: Каспаровы, Сеферовы, Кусиковы, Шахановы, Бароновы, Айдиновы, Назаровы, Азчимовы, Каплановы и Мосесовы.
Бабка моя была из еще более зажиточного семейства Домбазовых. Звали ее Екатерина Николаевна. Она почти не говорила по-русски и русских не любила, сконцентрировав неприязнь главным образом на своем зяте, то есть моем отце, которого часто называла «гяур». Но об этом чуть позже, а сейчас об истории крещения моей мамы.
Дело в том, что черкесы-гаи, переселившиеся три сотни лет назад на земли, населенные адыгами, почти сразу переняли их быт, уклад жизни, обычаи и даже одежду, но навсегда оставили себе веру, то есть христианство, что во время Кавказской войны рассорило их с местными племенами и привело в стан казачества. В конце концов гаи получили от Екатерины права и обязанности казачества, и на них была возложена охрана границ в восточной части Кубанской области.
Богатый мой дед Иван Борисович Айдинов исступленно работал в сельском хозяйстве и к концу прошлого века имел в Армавире несколько больших домов, старшего сына учил в Москве, содержал прислугу, в том числе и няню для детей, некую Марту из немецкой колонии барона Штейнгарта, которая находилась неподалеку от Армавира. Поскольку мама родилась младенцем очень хилым, как я уже говорил, с крестинами тянули. В то, что девочка выживет, не верил никто, кроме Марты. По договоренности с родителями она увезла ее в свою колонию и там, окрестив в католическом костеле, дала имя Ева, которое, насколько я помню, на фоне бесчисленных Вер, Наташ, Любаш и Татьян всегда вызывало у окружающих легкое удивление. Позже мама рассказывала, что в студенческой среде ей всегда искали Адама и однажды привели какого-то прыщавого худющего парня, которого действительно звали Адамом. Парень страшно смущался, поскольку, как это нередко происходит, гадкий утенок превратился в прекрасного лебедя. К юности Ева Айдинова стала одной из самых красивых девушек института: у нее были великолепные черные волосы, белоснежные ровные зубы, яркое запоминающееся лицо и царственная осанка настоящей кавказской женщины. От ухажеров, естественно, отбоя не было. Но всех победил некий эскадронный командир из Донской кавалерийской дивизии, рослый красавец в шикарной форменной бекеше.
Он приходил в общежитие, громко звеня шпорами на зеркально сверкающих сапогах. На одном боку у него висела вызывающая уважение шашка, на другом - еще большее уважение - револьвер. Командир приглашал Еву в кино, иногда после этого они ужинали в ресторане на Большой Садовой, и дело двигалось к оформлению серьезных отношений. Но, как часто бывает, в планируемое вмешался случай, а любая случайность, как известно, является пересечением двух закономерностей. Первой такой закономерностью явилась тайна поступления моей мамы в институт. По социальному происхождению ее туда не должны были и на пушечный выстрел подпускать. Хотя Иван Борисович Айдинов к тому времени давно скончался, а семью еще в Гражданскую лишили всего нажитого состояния, в том числе и домов, кулацкая репутация ставила крест на всяком благополучии дальнейшей жизни, а уж тем более на получении высшего образования в условиях нарастающей классовой борьбы в молодом социалистическом обществе. Впоследствии мама говорила, что она мечтала о профессии учительницы, очень любила возиться с детьми, а о железнодорожном институте и слыхом не слыхивала. Но в Армавире с клеймом социально вредного элемента оставаться было опасно даже такой безобидной девчонке, как Ева, и она перебралась в Кропоткин, к своему старшему брату Владимиру, который к тому времени служил писарем в местном военкомате и удачно женился на дочери паровозного машиниста станции Кавказская Иосифа Бартеньева.
Бартеньевы были деповскими в нескольких поколениях и имели среди железнодорожного сословия, тогда очень уважаемого, большие связи. Благодаря этим связям, а проще говоря, родственному блату, маму осторожно провели сквозь частокол анкетных и мандатных сложностей и устроили на рабочий факультет жутко пролетарского вуза - Ростовского института инженеров железнодорожного транспорта, где у Бартеньевых, как оказалось, тоже были свои люди. Но тайна поступления в вуз маму угнетала всегда, тем более что ее усугубляли и другие семейные тайны.
Продолжение следует
За всеми важными новостями следите в Telegram, во «ВКонтакте», «Одноклассниках» и на YouTube
