Продолжение. Начало в №№ 9-24.
Если говорить откровенно и без всякой иронии, правоверный коммунист Петр Придиус, по окончании МГУ поехавший по зову сердца на казахстанскую целину, прошедший в кустанайской глубинке суровую школу «районщика» (районного журналиста), без родительских соплей пославший в Афганистан сына-летчика защищать «мировой интернационализм», удивил меня однажды несказанно отступлением от принципов жить по канонам строгой партийной морали.
Было это в США, в городе Индианаполисе, где мы вместе изучали американскую правовую журналистику, жили в одном гостиничном номере и длинные ночи индейского лета коротали за дружескими и, чего греха таить, откровенными разговорами под местное баночное пиво. Вот тогда Петр Ефимович и поведал мне о своем двоюродном дедушке, который в годы оккупации Кубани служил старостой в станице Бесстрашной, но успел уйти с немцами и в данный момент проживал в окрестностях Филадельфии, где его и собирается тайно навестить Петр Ефимович. Оказывается, уже даже созвонившись с ним по этому поводу.
- Твердо знаю: крови на нем не было! - говорил возбужденно. - Он и в старосты-то подался, чтобы отвести фашистский топор от шеи односельчан... А когда наши подходили, хотел встретить их с повинной, да в последний момент передумал, словил за гриву первого попавшегося под руку коня и ускакал в горы...
Мне, отсидевшему десятки трудновыносимых часов в качестве репортера на «карательных» процессах в Краснодаре и наслушавшемуся там всяческих кошмаров, творимых всеми этими сучьими «зондеркомандами» и «кавказскими ротами», внимать неким оправдательным сентенциям в отношении тех, кто так или иначе служил оккупантам, было сложновато, о чем я прямо сказал Петру Ефимовичу.
- Ты прав... - ответил он мне. - Особенно когда только слышал, но не видел... А я видел и понимал, что людям очень хотелось жить. Особенно тем, кто не носил оружия и жил в предложенных обстоятельствах - при Советах, при оккупантах, махновцах, петлюровцах, красных, зеленых, белых, розовых... Пойми, люди просто хотят жить, и осуждать их за это нельзя! Безусловно, жажда жизни часто толкает человека на крайности. Помнишь Алещенко, шофера душегубки, что судили в Краснодаре на одном из процессов?.. Помнишь?
- Ну, помню, - буркнул я.
- Он ведь защищал Севастополь, до последнего патрона лежал за станковым пулеметом. Первый номер погиб и остался героем, а второй попал в плен. Шанс можно было добыть только предательством, и он пошел на это... Жить хотел! У каждого своя цена за будущее, у Алещенко она оказалась самая подлая - купленная жизнью других, и поэтому расстрел для него был справедливым возмездием. А вот деду моему, сейчас американцу, а по сути - простому кубанскому казаку, бежавшему от верного расстрела, по большому счету, погибать было не за что... Да, он воевал с красными в Гражданскую, прибился даже на какое-то время к Фостикову, тому, что водил по урупским буреломам улагаевцев... Жалко было хозяйства, заработанного непосильным трудом... Взяли вот так сразу и отобрали все - скот, лошадей, сеялки-веялки, семью по северам разогнали, только за то, что казак...
- Слушай! - оживился я. -
А дед-то твой, выходит, с Жуковым воевал...
- Скорее всего! - ответил Придиус. - В наших местах те лефортовские рубаки славно шашками помахали, бились с казаками насмерть, за дело революции себя не жалели, но пощады и другим не давали. Классовая борьба - это, брат, страшная штука, особенно при истреблении собственного народа... Трудно тогда было определить, куда бедному крестьянину оглобли поворачивать - к белым или красным... - Придиус сковырнул крышку очередной банки, протянул ее мне и продолжил: - Жуков ведь в конце жизни признался Симонову, что в большевики-то попал почти случайно...
- То есть как? - выразил я неподдельное изумление.
- А вот так! Когда летом пятнадцатого года его призвали в армию, война уже шла полным ходом, и он скрыл, что в Москве окончил четырехклассное училище. Зачем, спрашивается? А затем, что это открывало возможность идти не в солдаты, а в школу прапорщиков. Он не хотел этого и сообщил, что у него лишь два класса церковно-приходской школы...
- Чем же прапорщик хуже солдата? Небольшой, но офицер все-таки... - продолжал я недоумевать.
- Офицер, но какой? Никудышный! Так прозорливо решил будущий маршал перед уходом в армию. Поэтому предпочел солдатскую бравость, поскольку у себя в деревне увидел случайно двух новоиспеченных прапорщиков из числа тех, кого выпускали тогда тысячами: худых, тонкошеих, прыщавых, этакий никчемный хворост войны. А Георгий Константинович, уже вкусивший столичной жизни, не хотел такого, поскольку понимал, что окопники слушать его не станут, в сущности, еще мальчишку, нацепившего офицерские погоны. Он хотел иного и оказался прав, пойдя по солдатской стезе. Вскоре в той среде выдвинулся храброй лихостью, сообразительностью, поднялся до унтера, получил два «георгия» за конкретные подвиги. Несмотря на молодость, уже слыл в солдатской гуще фигурой авторитетной и совсем не случайно после Февральской революции был выбран председателем эскадронного комитета, а потом и членом полкового. Сама судьба выводила его на маршальский путь...
Слушая Придиуса, я понимал, что он не столько убеждал меня, сколько сам утверждался в верности того, о чем размышлял. Правда, вскоре я и сам нашел подтверждение сказанному Петром Ефимовичем.
В конце жизни Жуков немало часов провел в обществе Константина Симонова, слову которого доверял бесконечно, принимая его не столько даже как известного писателя, сколько как мужественного солдата - они познакомились еще на Халхин-Голе, молодой журналист и моложавый комкор, только начинавшие восхождение к всенародной славе.
- Нельзя утверждать, - продолжал тему Жуков, - что в предреволюционные дни я был политически зрелым человеком. Надо вспомнить, какой была тогдашняя обстановка. Тот или иной берущий за живое лозунг, брошенный в солдатскую гущу не только большевиками, но и меньшевиками, и эсерами, многое значил и многими подхватывался. Свободно можно было свернуть с верного пути... И кто знает, как бы и что бы вышло, окажись я не солдатом, а офицером... Окончил бы школу прапорщиков, отличился в боях, получил следующие чины, а к этому времени разра-
зилась революция. Куда бы я пошел под влиянием тех обстоятельств, где оказался? - Жуков размышляюще посмотрел на Симонова, сосредоточенно поглаживающего трубкой прокуренные усы, и сказал: - Может быть, доживал бы сейчас век где-нибудь в эмиграции? Конечно, через год-другой я уже твердо определил свой путь, знал, куда идти и за что воевать, но тогда, в самом начале, если бы судьба сложилась по-другому, если бы я оказался офицером, кто знает, как было бы... Кто знает?.. - повторил задумчиво. - А ведь сколько искалеченных судеб оказалось в то время у таких людей, как я, выходцев из народных глубин...
Я и сейчас убежден, что Придиус не случайно столь заинтересованно рассуждал о Жукове. Его, безусловно, волновала судьба этого человека, в которого природа вложила так много русского: таланта, упрямства, преданности, самодурства, мужества, жестокости, стойкости, целеустремленности, прямолинейности, грубости и, конечно, любви, прежде всего к женщине. Вознесенный в самые высокие небеса и обрушенный оттуда в оскорбительные тени забвения, он метался и страдал в дачной клетке, но вынужден был мириться с неблагодарностью завистников самой серой окраски, занявших ключевые посты в государстве и партии, что защищал, не жалея ни себя, ни других.
Мне кажется, что Придиус медленно, но верно подступал к теме, которая волновала его бесконечно и которая по сию пору закрыта плотной завесой умолчания - подавление казачьего сопротивления молодыми красными кавалеристами вот тут, в этих буреломистых свободолюбивых местах, пронизанных диковатой речкой с коротким, как хвост кавказской овчарки, названием Уруп.
В конце жизни Петр Ефимович активно занимался писательским трудом и однажды сотряс партийное сообщество повестью «Звездопад», где откровенно, а главное - со знанием дела (чай, не зря служил завсектором печати крайкома КПСС), поведал об опасной раздвоенности морали: одна - для коммунистических бонз, а другая - для народных масс, что, в конечном итоге, и привело к обрушению всей государственной конструкции. Когда работал там, в «сером доме», считался кем-то вроде внутреннего мигранта, этакого казачка засланного. Об этом, наверное, догадывались, но прямых улик не было, пока бывшая жена, охваченная жаждой мести, не отнесла в крайком его дневник:
- Нате, почитайте на досуге, чем ваш «верный ленинец» по ночам забавляется!
Почитали и в тот же час указали на дверь. Но Петро Ефимович не был врагом идеи, он не приемлел сути ее воплощений, когда толстозадые и мордатые на десятилетия усаживались на командные высоты, превращаясь в абсолютных церберов, особенно в идеологической сфере, что и оказалось самым опасным для общества, поскольку «тащить и не пущать!» было основным правилом их общения с этим же обществом.
Надо сказать, что Петр не согнулся, не пал ниц, а когда пришла перестроечная пора, быстро разобрался, кто и что собирается перестраивать-перетряхивать. Его газета «Кубанские новости» в ту пору стала трижды народной, хотя бы потому, что он организовал там «приют» для всех гонимых «гэкачепистов» или тех, кого объявили таковыми. Например, Николая Игнатовича Кондратенко, названного в ту пору (смешно сказать) изменником Родины. Надо было очень хорошо стараться, чтобы понять - какой: той, что ушла, или той, которая грядет?..
Рано утром, было еще темно, он меня разбудил и, одетый по-зимнему (в Индианаполисе наступили холода), громким шепотом сказал:
- Я уехал... Сам знаешь куда. Буду отсутствовать суток двое, выкрути меня как-нибудь... Ты это умеешь... Ну, пока! - и ушел.
Сходить в Америке с «маршрута» запрещалось, но Придиус (даром что ли хлопец бесстрашненский) знал, как неслышно ходить партизанскими буреломами. Да и мне, человеку донского производства и кубанского воспитания, придумать красочную историю про непривычную штатовскую пищу, от которой не только душу воротит, но и кишечник заворачивает, что называется, как в табакерку чихнуть. Поднатужился и выстроил вполне правдоподобную причинную аргументацию, почему Придиус не ходит на лекции:
- Сидит, сами понимаете, на чем! Но не волнуйтесь: не сегодня-завтра будет в норме.
За суетой впечатлений от посещения роскошной по нашим меркам американской тюрьмы все как-то благополучно прокатило, представитель Госдепа даже не дернулся.
Через пару суток, также на рассвете, Петро Ефимович появился в широкополой шляпе из грубой коровьей кожи, присел на краешек моей кровати и, устало вздохнув, промолвил:
- Сорок часов дед плакал, душу рвал своим треклятым Урупом... Все вспоминал, спешил высказаться. Сейчас, говорит, помирать можно... Вот шляпу на память подарил «со свово плеча»... Настоящая, ковбойская! Буду в Бесстрашной овец пугать...
Но вот беда, скончались они почти в одно время, девяностосемилетний дед и его внучатый племянник, почти на треть моложе. Сломила Петра Ефимовича внезапная смерть сына. Пилот Афгана, отважно пронзавший неприступные ущелья Гиндукуша, не сгорел в смертельно опасных вертолетных рейдах, не был даже ранен, избежал привычного для гиблых азиатских водоисточников гепатита, а умер ясным днем на тихой краснодарской улице за рулем простеньких «Жигулей». Почувствовал себя необъяснимо дурно, съехал на обочину, повернул ключ зажигания... и все!
Вот этого Петро Ефимович вынести уже не смог. Тем ключом сын остановил и его неуемное сердце. Случилось это в пору пылающего разноцветием отрадненского бабьего лета, любимого Петром Ефимовичем времени года. Грустно даже вспоминать...
Прощаться вышли на клубное крыльцо. Листопад усилился, девушка в итальянских ботфортах укатила коляску, и стало еще более уныло и одиноко. Казалось, что здесь всегда так пусто и тихо, с запахами лесной гнили, доносимой от реки, скрытой густыми зарослями.
- Да Бог с вами! - воскликнула одна из дам. - Были времена, когда окрест все гудело и пело, особенно в праздники урожая. К нам ведь начальство из края любило приезжать... А какой медостав случался! Пасеки тут самые знатные на всю Кубань...
- Наши предгорные в большие люди нередко выходили, - вступила в разговор другая. - Вон Володя Бекетов, который созывом Законодательного собрания края правит...
Мы стали вспоминать, кто и когда из этих медвежьих углов поднялся в большие люди, получилось что-то очень много: одних генералов больше десятка. К месту я вспомнил и незабвенного Витю Салошенко, в короткий срок от выпускника отрадненской школы взлетевшего до популярного руководителя кубанского комсомола, а потом и одного из руководителей края. Женщины тут же назвали Джамбулата Хатуова, нынешнего первого вице-губернатора. Потом вспомнили прошлых руководителей - Николая Егорова и Евгения Харитонова.
- Ну, эти все-таки из соседних районов, Лабинского и Курганинского, - возразила подошедшая заведующая клубом. - Хотя, конечно, тяготение к нашему предгорью всегда имели... Бывали нередко, особенно Егоров... Охоту любил, а у нас человеку с ружьем раздолье...
- А как вы думаете, почему у Жукова такое тяготение к этим краям? В чем тайна кроется? - вдруг спросил я.
Женщины переглянулись...
- Да никакой особой тайны, я думаю, нет, - ответила за всех заведующая. - Ходит молва, что была у него тут в Гражданскую войну жаркая любовь... А у кого в молодые годы не было такого или подобного? Вполне возможно и это... Несомненно, что-то влекло!
- Может, это расхожая легенда - лихой красный кавалерист и черноокая красавица из казачьей, не очень радушной среды? - решился пофантазировать я. - Тут ведь «кина» серий на двадцать раскрутить можно... Бондарчук позавидует!
- Сейчас, к сожалению, можно все, - собеседницы не разделили моей шутливости. - Вон недавно по ТВ прошел сериал о Жукове... Это ж надо такую «клюкву» развесить... Смотреть противно! Все-таки наш национальный герой! - дружно завозмущались они. - А из него пьяницу, бабника сделали, на всех кричит... Разве так можно!
- Мой прадед, - сказала одна из библиотекарш, - почти одногодок с Жуковым, говорил, что «у Егора в Бесскорбной така гарна дивчина была... Така гарна!» Дед тоже за красных воевал, умер чуть ли не в сто лет, Жукова пережил, но помнил многое...
- Может быть, имя той девушки называл? - екнула у меня надежда. - Какие-то следы остались?..
- Не думаю... - опять ответила за всех завклубом. - Мы ведь тоже не сидели сложа руки, искали памятные места, яркие случаи, занимались следопытской работой, но в отношении Жукова ничего более слухов не обнаружили. Но Георгий Константинович и в мае сорок третьего действительно был тут. Зачем? Трудно сказать, нам по крайней мере... Ведь в то время он руководил прорывом Голубой линии под Крымском и вдруг появился в уже освобожденном от немцев районе. Этот случай помнили многие, но зачем и почему - кто знает? Некоторые это связывали с чем-то личным... Но, повторяю, опять же на основе догадок... Времени-то сколько прошло, если кто-то что-то знал, давно уже помер, - заключила моя собеседница.
- Это верно, - потухше согласился я.
- Да вы не огорчайтесь, - сказала одна из библиотекарш. - Поезжайте в Бесскорбную, это недалеко, ищите там Бориса Александровича Булычева, более, чем он, вам о Жукове никто ничего не расскажет.
И я поехал...
Продолжение - в следующем номере
Sketches with mirage on the background
Honestly and unironically, a faithful communist Peter Pridius, who, graduated from MSU and “following his heart” moved to explore “tselina”, the vast, "ungraspable" space of territory of the Kazakh Soviet Socialist Republic, who learnt hard life lessons working as a journalist in the boondocks of Kostanay and sent his son “to fight for internationalism” in Afghanistan without parental sentimentality, one day he surprised me by showing me his intention not to live following the ideals of severe partial morality.
It happened in Indianapolis, USA, where we both were studying American legal journalism, living the same hotel room. We were making our long nights of “Indian summer” shorter by neighborly and free-hearted chatting over a beer.
One of those evenings Peter Efimovich told me about his great-uncle who was a steward during the occupation period in the Besstrashnaya stanitsa. But he had time to follow the Germans and then he was living in Philadelphia, where Peter Efimovich wanted to visit him.
- Do you remember Oleshenko? He fought for Sevastopol till the last bullet, but then he was captured. He had the only one chance but the price for it was a betrayal. And he did it. He wanted to live! Everyone has his own price for the future, and he had the villainous one, and that choice made the other people die. That's why his execution was a justified retribution. But my grandpa, now American but above this all just a Kuban Cossack, who escaped death miraculously, had nothing to die for. Yes, he was fighting with Red Army soldiers when Russian Civil War had started, and he even wanted to join Fostikov. It's a pity he lost all his hard-won, self-earned property. They took away everything at once: livestock, horses, farming tools of all types, just because he's a Cossack.
- Listen, it might happen that your grandpa was fighting side by side with Zhukov...
- Yes, very likely. - Pridius answered. - In our location those swordsmen used their sabres very willingly, they fought to the death without any sign of self-pity and without feeling mercy toward another. The class struggle in our world is a terrible thing, you know, especially when you must kill your fellow countrymen. It was hard for a peasant to understand where to turn his head - to the right or to the left. Zhukov told Simonov before his death that he became a Bolshevik almost by accident...
- How it could happen?
- Listen. When he was drafted into the army in the summer of 1915 he hid that he graduated from 4 year college. Why? Just because his education could open him an opportunity to become an ensign and he didn't want to. That's why he didn't say the truth about his education. He wanted to be a soldier.
- What makes an ensign worse than a soldier? He is also an officer...
- An officer? Yes, but worthless. That's what the future marshal decided, and presciently he kept the fact in secret. He preferred the courage of soldier because once he saw two ensigns, that newfound type of ensigns which were everywhere that time: too skinny, frail and pimpled. And Georgy Zhukov understood that no one would listen to him, a young officer who didn't even smell blood. He desired another life, and he was right. The fate led him to the marshal's way.
За всеми важными новостями следите в MAX, Telegram, во «ВКонтакте», «Одноклассниках», YouTube и на Rutube
