Путешествие по розовым облакам

Краснодар, 14 апреля – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».

Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор, известный кубанский писатель Владимир Рунов, не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги.

Продолжение. Начало в № 40 (441) 

Одет Паша, как всегда, безукоризненно: костюм в полоску с искрой, галстук-бабочка, платочек в нагрудном кармашке, туфли уж точно не «скороходовские», но главное - трость. Массивная, резная, из черного дерева с оголовьем в виде оскаленного льва. 

Его небольшая фигура, с детства искалеченная полиомиелитом, была увенчана головой мыслителя с огромным лобным пространством. Да и говорил поставленным голосом, четко формулируя мысли, а уж знания в любой области человеческого бытия были такие, что я много раз видел, как высокорослые люди стремились пред ним подогнуть коленки, сраженные неторопливой конструкцией его рассуждений. Вступать с ним в спор было немного охотников. Корсун это сразу усек и стал почти шелковый. 

- Павел Семенович! А чем девушка так расстроена? - спросил он.

- Дело очень сложное. Муж - моряк дальнего плавания, один из главных фигурантов процесса. Пока судья объявил перерыв, заседатель захворал. А вообще-то контрабанда в особо крупных размерах. 

- Чего они натворили? - встрепенулся я. 

- Не натворили, а творили, причем самое плохое, организованно и системно. Супруг этой дамы, второй механик, активнее всех. 

- Главарь, что ли? - удивился Валька. 

- Нет, не главарь. Организатор - главный диспетчер порта. Вот он как раз и есть туапсинский дон Корлеоне, всех вовлек в преступный промысел. А механик - один из его верных порученцев. Он и прятал контрабандное барахло. За один рейс возили сотнями килограммов. 

- Как можно скрыть такое количество, да еще сразу? - удивился я. 

Паша объяснил: 

- Прятали в танках с отработанным маслом, больших таких емкостях. Заполняли их по края, опускали на дно полиэтиленовые мешки с плащами-болонья или кофточками с люрексом. Там они стоят копейки, а здесь в цене. Вон, все краевые барахолки завалены. 

- У меня тоже такой плащ есть! - воскликнул Валька. - Недавно в Краснодаре на толчке купил. 

- Во-во! - Паша отхлебнул пиво, которое действительно было превосходным. На вопросы Саркиса по этому поводу мы только поднимали большой палец. Ему было приятно, и он принес еще несколько банок из тех, что я видел только на витрине валютного магазина «Березка». 

- Это вам от заведения, Павел Семенович! 

- Спасибо, спасибо, дорогой! - сказал Майоров, а потом объяснил. - Я его лет пять назад от тюрьмы спас. Автомашины по малолетке угонял. Добился условного наказания, а сейчас, гляди, лучший бармен Туапсе. Ты слышишь меня, Саркис? Тот сиял, как надраенный пятак. 

- Павел Семенович! - опять подал голос Корсун, которого всегда интересовали всякого рода ухищрения, а уж такие, как сокрытие чего-то, тем более. - А мешки как доставали? Багром, что ли? 

- Багром нельзя. Порвешь, весь товар на свалку... Но они ребята изобретательные, благо почти все рационализаторы. Тоненькую, еле видную капроновую нить цепляют за крючочек, что спрятан под поверхностью масла. Руку опустил - и мышка за репку, жучка за бабку и пошло-поехало наверх. Нитка за веревочку, веревочка за канатик, канатик за трос, и все. Мешок в керосин, масло смыли, и дальше, как положено, дележка. Таможню прошли, границу преодолели. Тащи - не хочу. Но слухи-то о невероятном благополучии команды танкера «Дмитрий Жлоба» ходили: тот машину купил, другой всякий вечер в ресторане гуляет, аж потолок качается, третий камни на жену любимую, как Людмилу, что вы видели, навешал. Завистники, они ведь тоже не дремлют, анонимками ОБХСС подключили. Ну, одного на выходе из порта, у ворот, перехватили со своей долей, которую он нес чуть ли не в открытую. А дальше дело следственной практики. Жалко мне эту Люду, красавица, двое детей, машину недавно купили, а муж на скамье подсудимых. В итоге все конфискуют, - Паша тяжко вздохнул. - Сроки по этой статье очень большие. Вплоть до поминай как звали, то есть ВМН. 

- Что это такое? - спросил Валя. 

- Высшая мера наказания, иными словами, расстрел, - ответил мой друг, привыкший нести и этот крест. 

- Павел Семенович! - воскликнул вдруг Валька. - А почему люди так безрассудно рискуют? 

- Вы, Валентин, задали самый трудный вопрос - «почему?» Я думаю, наиболее опасный человеческий порок - это алчность. Если она тебя, аки гидра семиглавая, прикусит, станет пострашней, чем «русская рулетка». Там хоть шанс есть, а здесь все глухо. Рано или поздно прибегут ко мне или другому такому же защитнику народному: «Караул! Спасите!» Слушайте, - встрепенулся вдруг, - что мы все о грустном? У вас-то как? Судя по загару, совсем неплохо?.. Поздно вечером Павлик пришел нас провожать. У трапа увидел Диану и уже издали воскликнул, вскинув руки, как римский трибун: 

- Рунов! Где ты берешь таких девушек? 

Когда Майоров видел красивую барышню, он преображался, превращаясь в галантного кавалера, а если чуть-чуть подвыпьет, буквально фонтанировал остроумием, и когда струитого фонтана достигали предельной высоты, начинал читать любимого им Пастернака: 

Не плачь, не морщь опухших губ. 

Не собирай их в складки. 

Разбередишь присохший струп 

Весенней лихорадки. 

Сними ладонь с моей груди, 

Мы провода под током. 

Друг к другу вновь, того гляди,

 Нас бросит ненароком. 

На Диану невозможно было глядеть. После красочного грузинского однообразия, где во взаимоотношениях мужчины и женщины многое расписано, как в армейских уставах, она от общения в нашей, достаточно раскованной компании многое стала воспринимать гораздо свободнее. Ходила в шортах, туго обтягивающей майке, на роскошной головке ковбойская шляпа, которую подарил ей Симанович. Шляпа из сыромятной кожи буйвола, купленная на базарном развале в штате Индиана, предмет зависти местных хиппи. 

Паша, обалдевший от юного девичьего изящества (потом это станут называть сексуальностью), воздев ладони, громко и выразительно читал, погружая нас в мучительный мир великого поэта. 

Пройдут года, ты вступишь в брак, 

Забудешь неустройства. 

Быть женщиной - великий шаг, 

Сводить с ума - геройство… 

Прощаясь у трапа, Павлик взял руки Дианы в свои и тихо, проникновенно, но очень серьезно, как умел только он, сказал: 

- Милое мое дитя! Природа дала вам многое. Постарайтесь все это сохранить. Красота, талант и обаяние редко собираются в одном человеке. Я хочу пожелать вам такой целостности надолго. Уверен, так и будет! Учтите, - Паша загадочно улыбнулся, как умел только он, - я почти провидец.

 Он поцеловал ей руку чуть выше локтя, и вдруг наша Диана, святая недотрога, склонилась, обняла Пашу и осторожно дотронулась губами до его щеки.

 - Спасибо вам, дорогой Павел Семенович! Мое путешествие на этом пароходе сплошь состояло из открытий и потрясений. Это - самое сильное!.. 

В Ялте ее встречали. Пока «Колхида» швартовалась, четыре парня и две девушки прыгали на пирсе, махали руками и драными панамами. В очередной раз поверженный Корсун ушел страдать в каюту. Видеть такое он не мог. Симанович  в белой парадной форме  спустился по трапу, вручил Диане огромный букет роз и сказал: - Жалко расставаться! Вы, Дианочка, озаряли наш рейс, как путеводная звездочка. Я искренне завидую вашим друзьям. 

Они же, будущие художники, борясь с вызовами молодости с помощью нарочито неухоженных бород и показной неряшливостью одежд, онемели от такой галантности, словно кто-то другой, а не они, только что изображал нечто похожее на шаманские танцы. Прощание в таких случаях - всегда многозначительная грусть. Увы, с Дианой мы больше никогда не встречались, знаю от Анзора, что в Питере у нее все складывалось неплохо. Она поступила в Мухинское училище, подавала надежды. Потом Анзор внезапно умер, и струна, связывающая с тем миром, лопнула навсегда. 

Необходимый эпилог

В Севастополе сошли на берег. Симанович, провожая нас, произносил теплые слова. Мы в ответ, само собой. Кто знал, что с окончанием той осени завершалось нечто большее. Заканчивалось золотое десятилетие, которое выпало нашей многострадальной стране в двадцатом веке, где большей частью воевали, трудно побеждали, а после этого, не жалея сил, восстанавливали порушенное. Тем и жили. 

Заскучавшее без военных побед, выживавшее из ума и дряхлеющее на глазах Политбюро вдруг решило, что застоявшуюся страну пора встряхнуть, и перед самым Новым годом ввело войска в загадочно опасный Афганистан. На мой взгляд, с тех пор все и началось. 

Возьмем вину на себя. Столкнув камень с той кручи, мы добились только одного - дружеская нам страна, первой признавшая Советский Союз, не знает покоя по сию пору. Почти сорок лет. 

Крым промелькнул, как видение, тем более что возвращались через его горную часть, выскочив с Южного берега на самую трудную дорогу, узкую и старую, что проложена еще под скрипучие татарские арбы. 

Желтопузик, застоявшийся на палубе, весело урчал, преодолевая кручи и спуски, обрывавшиеся опасными поворотами, когда под колесами предательски крутились камни, похожие на шарики подшипника. Чуть зазеваешься - и прости-прощай, Одесса-мама! Но я вел машину так, что, по заключению друзей, к званию лучшего артиллерийского наводчика добавил репутацию надежного водителя. А они люди взыскательные. На магистральное шоссе Симферополь - Керчь, что стреловидно летело к проливу, выскочили где-то в районе Карадага. Можно было, конечно, задержаться в Коктебеле, но спешили на переправу. Там у Корсуна был приятель, но он дежурил только в те сутки. Стоять в очереди не хотелось, тем более погода была на пределе, и не ровен час, паромы изза ветра станут. Со мной это уже случалось. 

Однако все, слава Богу, сложилось удачно. Валькин друг-приятель поджидал нас на милицейской машине с мигалкой в самом начале длиннющей очереди. На паром, где оставалось единственное место, мы впрыгнули в последний момент, а дальше неспешный путь на таманские берега, которые синели тонкой ниточкой, заставлявшей волновать воображение. 

Поскольку последними въехали, то первыми и скатились - и сразу «по газам». Нас, благодаря тому же Корсуну, в Славянске тоже ждали, чтобы заправить машину. Вовсю шла рисовая жатва, и с горючим снова была напряженка. 

Но земля родная и без этого радовала: широкая, привольная, с хлебной пылью и солярным дымом до небес, окутавшим огромные глыбы комбайнов, что грохотали по урожайным чекам рядом с трассой. Неповторимый кубанский пейзаж. Жатва, да еще в ударных рисосеющих районах, это нечто! 

Надо самим видеть, особенно в местах, где трудился наш незабвенный Славик, где сверкал орденами прославленный Майстренко, где Хрущев и Брежнев радовались зримым достижениям социализма и где, в сущности, зарождалось отечественное рисосеяние, просторное, обильное, неповторимое, по сегодняшний день стабильно окормляющее Россию своей заботой. Валька, сидя рядом, повернулся и, сверкнув широкой улыбкой, воскликнул: 

- Дым Отечества мне сладок и приятен!.. 

Вот и завершалось обещанное мною путешествие по облакам моей памяти. Перешагнув границу третьего тысячелетия, мы что-то приобрели, но много из хорошего безвозвратно потеряли. Для нынешних поколений описанное просто из области фантастики. Грузия, а уж тем более Украина, независимостью своей перелопатили судьбы множества людей черт знает во что, при этом не достигнув ни одной из заявленных целей. Да и перспектива одна - вечно жить с протянутой рукой... 

Я долго подбирал название этой книги. Искал до тех пор, пока не столкнулся с творчеством замечательного краснодарского художника Валерия Блохина. Он и подсказал. И тогда на обложке появилась его картина, отразившая суть большинства моих героев. Кто из них Дон Кихот, а кто Санчо Панса, судить вам, мой дорогой читатель. Храни вас Господь.