Путешествие по розовым облакам

Краснодар, 17 марта – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».

Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор, известный кубанский писатель Владимир Рунов, не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги.

Продолжение. Начало в № 40 (441) 

В тот вечер, что стал прощальным, я чувствовал себя, как нечто среднее между Мао Цзедуном и Ким Ир Сеном. Мне аплодировали, за меня поднимали тосты, произносили приветственные слова. Что и говорить, было приятно. Со мной это происходило первый раз в жизни. Жалко, мама не видела, единственная, пожалуй, из всех, кто не переставал верить, что из меня что-то путное получится. 

- Вам, Володя, надо писать, - говорил, пожимая руку, Зураб Варламович. - Поверьте мне, старому редакционному волку, у вас может получиться. Если, конечно, смените жанр устного рассказа на литературное повествование. Это нелегко, но возможно. Только не надо лениться и размениваться по пустякам. Настоящее творчество этого не терпит. 

Однако в ту пору я много чего полезного пропускал мимо ушей. А уж как ленился да разменивался, так и слов не подберешь! Меня страшно манила разноцветная и пестрая жизнь, наполненная еженощными бдениями и всем тем, чем увлекательна беспутная, избыточно активная молодость, в том числе и по отношению к хорошеньким барышням. 

Но я нисколько об этом не жалею, в том числе и о том, что к письменному столу подошел на ногах, уже изрядно потерявших резвость. Прежде всего чтобы отдать долги своим дорогим друзьям, большинство из которых, в отличие от меня, до пенсии так и не дотянули.

Вообще-то их было несколько, в том числе и такие легендарные, как «Россия», «Украина», «Победа», «Адмирал Нахимов», «Иван Франко», «Дмитрий Шостакович». Почти все из тех, что получили в качестве трофеев после победы над Германией. Им уже немало лет, а «Адмирал Нахимов», по первородству «Берлин», вообще пару раз падал на дно морское. А парадная «Россия» в прошлом была «Патрия».

 В итоге Черноморский пассажирский флот стал неким выставочным аргументом счастливой жизни нашего народа. Здесь снималось множество красочных фильмов, где простые советские труженики, типа Семена Семеновича Горбункова из «Бриллиантовой руки», проводят трудовой отпуск в путешествиях на белоснежных лайнерах под песни про зайцев. 

Удивительно, но все было именно так, если еще добавить к числу легендарных некое количество более скромных пароходов типа «Таджикистан» или наша «Колхида». А вообще Крымско-Кавказская пассажирская линия была открыта (страшно сказать!) в 1859 году Русским обществом пароходов и торговли. Перед Первой мировой войной между кавказскими и крымскими портами уже постоянно курсировало десять морских судов. 

Все это рассказывает капитан «Колхиды» Валерий Борисович Симанович, который после отплытия пригласил нас на обед в командирскую кают-компанию. Здесь изо всех углов перла роскошь дубовой отделки, с резными наличниками, огромным столом, накрытым белоснежной скатертью, дулевским фарфором с именными вензелями и тяжелым столовым серебром. На полу ковер, по которому, осторожно ступая, мы вошли туда, где сроду никогда не были, поскольку плыли морем в первый раз. 

- Прошу вас! - Симанович в белом кителе с золотыми позументами сама галантность. Он лично усадил нашу девушку за стол, отодвинув тяжелое кресло. 

- Ой, спасибо! - ойкнула Диана, окончательно сбитая впечатлениями. И желая хоть как-то отблагодарить за все, сказала: 

- У вас такой замечательный корабль! 

Симанович тут же поправил: 

- Дианочка! Запомните, пожалуйста, и передайте другим, что корабль - это всегда военное судно, то есть имеющее на борту боевое оружие. У нас этого нет и, надеюсь, никогда не будет. Это пятипалубный пассажирский теплоход, предназначенный для круизных рейсов, в основном по Черному морю. Мы заходим почти во все порты, где стоим некоторое время, в определенной мере выполняя и экскурсионные функции. На борт берем до 250 пассажиров, но сейчас курортный сезон заканчивается, поэтому народу немного. Для вас, я думаю, это удобно. Не будет такой суеты, да и море спокойное, - он бросил взгляд на огромный барометр и добавил: 

- Погода останется такой минимум неделю!.. Уверен, путешествие будет прекрасным. 

Слабо сказано! Вот уж, как говорится, новичкам всегда везет, что в картах, что на скачках. Погода, надо отметить, стояла изумительная от начала и до конца нашего путешествия. 

Море - зеркало! Симанович, который более всех опекал Диану, на борту «Колхиды» смотревшуюся очаровательным символом Грузии, утверждал, что природа всегда положительно реагирует на прелестных девиц. Диана горела от смущения, как весенний тюльпан. Вместе с Архангельским она чаще всего утро проводила на верхней палубе, где оба с упоением предавались любимому делу своей жизни - живописи. 

Мишка развернул походный мольберт и первую картинку, писанную радужным маслом, подарил капитану. Симанович был растроган и попросил стюарта повесить ее в кают-компании. Валька придумал для нее название в привычном для себя помпезном стиле - «Ах, море!».

Все складывалось для нас, действительно, на уровне того «Ах!». Машина наша, заботливо накрытая брезентовой попоной, стояла в грузовой зоне, что находилась на самом носу. Ее так прочно спеленали крепежными канатами, что даже жесткий шторм не смоет «желтопузика». Так мы называем своего «Жигуленка», безотказно катившего нас по дорогам, увы, через десяток лет превратившимся в непроходные направления, перегороженные блокпостами и вооруженными до зубов бывшими соотечественниками. Никто из нас даже в конвульсиях страшных снов ничего похожего не видывал. Потом, правда, говорили, что по закраинам страны, в той же Грузии, уже накапливалась скрытая неприязнь, хотя руководящий республикой «лис» с трибун съездов КПСС с горловой дрожью уверял, что солнце Грузии всегда поднимается со стороны России. 

Выживавший из разума Брежнев, обливаясь слезами, воспринимал поток восточного елея как пролетарскую преданность в последней инстанции и регулярно награждал одного из главных могильщиков Советского Союза высшими орденами. Скажи на том белом пароходе, соединившим пространство от Батуми и до Одессы в единое достояние всего советского народа, что так будет, восприняли бы как бред опасного сумасшедшего, хотя Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе, начинавший звездный восход во власть с должности фельдшера, был такой же пролетарий, как я степной орел в нынешнем состоянии тела и духа. 

Увы, увы - заблуждения вы наши тяжкие! А как иначе, если чудный пароход, да еще под прозрачной перистостью розовых облаков, несет нас на алых парусах мечтаний к многообещающим посулам «родного Центрального комитета», вокруг которого надо еще теснее сплотиться. Хотя куда уже более?.. 

Но в общесоюзном бардаке, затеянном через десяток лет ставропольским хуторянином, сгинет и наша «Колхида». Я как- то стал искать: куда она подевалась? Крымско-Кавказская линия в ходе перестройки крякнулась, а уж до конца ее добивали чубайсовские переделы, и поэтому никто ничего внятного сказать не мог. 

В Грузию доступа не было, пассажирский флот базировался в Одессе, где во все времена исключительно плодотворно дербанили все, что плохо лежало. Казалось, концы в воду! Но мир не без добрых людей. Помог историк отечественного флота Ян Пичиневский. Покопавшись в своих досье, сообщил, что последний раз «Колхиду» видели осенью 1993 года в дальнем углу Одесского порта, безжизненную, в ржавых потеках, со смятой, словно подошвой мамонта, надстройкой и еле проступающими буквами по борту. Там «Колхида» на заплеванной воде болталась несколько лет, пока не подцепили ее, сироту, тросом и не поволокли в Алиагу, где день и ночь счастливые от наших глупостей турки драли на куски гордые символы ударных пятилеток, а в итоге рушили защищенность народа от алчных мироедов, вынырнувших из глубоких омутов в образах, пред которыми бледнеют даже хищные пираньи. 

Но пока все так славно, что даже не верится, что так бывает! Диана опять тронула сердце сурового Симановича: подарила изящную акварельку, назвав ее «Утомленное солнце». Дело в том, что всякий вечер, как только Ярило касалось горизонта, по внешней трансляции начинал звучать медовый голос Кобзона:

 Утомленное солнце 

Нежно с морем прощалось, 

В этот час ты призналась,

 Что нет любви... 

В музыкальном салоне собирались немногие пассажиры и, полуобняв друг друга, плыли в магии танго, казалось, созданного на все времена. Ему, как рассказывали, в том году исполнилось полвека, но мелодия попрежнему звучала, словно открытие, как лирическое откровение, тем более в обстановке невероятной прелести морского путешествия, когда в темной воде отражались неподвижные звезды. 

...Мне невольно взгрустнулось - 

Без тоски, без печали. 

В этот час прозвучали

 Слова твои. 

Расстаемся, я не стану злиться, 

Виноваты в этом ты и я... 

- Я ведь из соловецких юнг, - рассказывает Симанович, с которым я как-то быстро сошелся, особенно когда он пригласил нас на капитанский мостик. На «Колхиде» это не являлось запретной зоной. Сюда нередко заводили пассажиров с познавательными целями, и капитан лично вел экскурсию, особо подчеркивая, что главное для экипажа - знать и чувствовать свое судно в любых условиях, но особенно при швартовке. 

- Родился я в Белоруссии, - рассказывает уже мне одному, - в самом картофельном районе Могилевской области. О море не только не думал, но до четырнадцати лет и не предполагал, что оно есть. В деревне дальней жил. Не случись война, растил бы бульбу, как все мои предки. Кому в голову пришла мысль собрать обездоленных войной пацанов на Соловках, я не знаю, но когда попал туда после года ленинградской блокады, радостью было одно - кормили три раза в день и ощущалось тепло. В старинной монастырской темнице, приспособленной под казарму, круглые сутки горели печи. Из нас для военного флота готовили рулевых, радистов, мотористов, электриков, судовых артиллеристов и даже коков. 

- Хотите выпить? - спросил вдруг. - Есть отличный джин. Настоящий, американский, - не дожидаясь согласия, достал из бара яркую бутылку, - по чуть-чуть! - и рассмеялся, поскольку налил по полстакана. 

- Так вот, доставляют нас туда в жуткий шторм, ночью. Страшнее не придумаешь! Все покатом, зеленые, как лягушата. Укачало. Позже объяснили, так даже безопасней, поскольку немецкие подлодки не шарили по Белому морю только в шторм на грани бури. От них пощады не жди, топили все, что плавает. После выгрузки еще семнадцать верст пехом до Савватеево, где располагалась главная учебная база. 

Немец, понятно, хорошо знал, что на Соловках стоит флотский учебный отряд. Остров бомбил постоянно. Лес палил зажигалками, воду в озерах травил ядами, которые тоже кидал с высоты. Нередко высаживал диверсантов - то с подводных лодок, то бросая парашютистов. Словом, скучать не давал. Вокруг базы то и дело грохотали счетверенные пулеметы, иногда сбивали самых наглых, а за диверсантами гонялись по лесу с собаками, часто загоняя в гибельные болота. 

Мы, пацаны, ушлые, все как один рвались в боевое охранение. 

Представляете картину - рост метр сорок, тулуп бараний колом, а из него торчит трехлинейка, да еще со штыком. Еда - одна треска, на третье компот из хвои, чтобы не было цинги. 

Но лес всегда оставался нам! Он, в сущности, и кормил с весны до осени. Уток ловили руками, жарили на костре, ягод - пропасть. Как бомбежка, мы вприпрыжку в чащу, падаем в траву, а вокруг клюква, брусника, голубика. Пока он старается стереть нас, ты вокруг себя все и объедаешь. У каждого за пазухой ковшик из бересты с прорезями. Черпанул по траве, а он полон, особенно брусники. Сладкая такая. 

В нашей роте служил Валя Пикуль. Да-да, тот самый, мой друг! Койки рядом, и я все знал о нем, а он - обо мне. Отец его, офицер, в составе бригады морской пехоты воевал под Сталинградом. Там и пропал без вести. Вальку как дистрофика вывезли из блокадного Ленинграда в Архангельск, а оттуда уж сам сбежал на Соловки. Никто тогда и не предполагал о его будущей писательской славе. У меня дома несколько книг с его автографом. В Одессе иногда встречаемся. 

Выпустили нас в конце сорок третьего года по специальности «рулевой-сигнальщик». Обоих отправили на Северный флот: Пикуля - на эсминец «Грозный», меня - на лидер «Баку». 

Ну а сразу после войны к нам, юнгам, понюхавшим пороха, внимание повышенное. Лично меня посылают на подготовительные курсы для поступления в военно-морское училище. Но в итоге я закончил Мурманскую мореходку, штурманскую практику проходил у Качаравы. Он тогда капитанствовал в Мурманском пароходстве, на ледоколе «Леваневский». 

Продолжение следует