Краснодар, 24 февраля – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».

Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя.

Автор, известный кубанский писатель Владимир Рунов, не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги.

Продолжение. Начало в № 40 (441)

Безусловно, Паустовский был весьма закрытым человеком, но до тех пор, пока его перо не касалось бумаги. И тогда начиналось волшебство, когда розовые облака невероятного писательского воображения накрывали все окрест.

Он не только погружал читателя в ушедшее время, но и заставлял шагать рядом, плыть теми же реками и морями, общаться с забытыми людьми на уровне личных знакомств, видеть в маленьких человечках всю глубинную суть русской натуры. Несмотря на внешнюю сумрачность и немногословие, он всегда оставался человеком такой внутренней увлеченности, что диву даешься, как ему это удавалось совмещать.

Уже в пенсионном возрасте он, как когда-то юный киевский гимназист Костя Паустовский, без памяти влюбился в актрису театра имени Мейерхольда Татьяну Евтееву. Мало того, что она была много его моложе, к тому же еще и жена Алексея Арбузова, сверхмодного драматурга, который именно ей посвятил знаменитую пьесу «Таня». Вся Москва судачила по поводу того романа, серьезность которого вскоре подтвердилась рождением ребенка. Я пытался найти аргументы тогдашнего восторженного состояния писателя. В этом ведь весь Паустовский, где внешний образ ничего общего не имеет с внутренним состоянием.

Старик снова окунулся в тронутые временем папки и, достав из схрона газетную вырезку, сказал:

- Это письмо Паустовского Евтеевой.

«Нежность, единственный мой человечек, клянусь жизнью, что такой любви (без хвастовства) не было еще на свете. Не было и не будет, вся остальная любовь - чепуха и бред! Пусть спокойно и счастливо бьется твое, мое сердце! Мы все будем счастливы, все! Я знаю и верю.»

Зураб аккуратно вложил листочек обратно и, сев передо мной, глубоко вздохнул:

- Но как раз в том посыле великий романтик промахнулся, хотя вскоре, в 1950 году, у молодоженов появился сын, совершенно очаровательный карапуз, живой, говорливый. По странному желанию родители назвали его Алексеем (как звали Арбузова), хотя тот так и не простил Константину Георгиевичу «похищение» жены, которую любил тоже, судя по посвящению, отдавая ей лучшие свои работы.

- Однако именно сын Алексей стал тем крестом, который супруги несли до конца жизни, - Зураб раздумчиво продолжал свое грустное повествование. - Единственный и желанный, он сделал их жизнь невыносимой. Да-да! Наркотики Леша еще в школьном возрасте принес в семью, квартировавшую в самой престижной высотке на Котельнической набережной. Все стало как в милицейском протоколе: дурная компания, полное игнорирование пожилых родителей (Таня родила его, когда ей было 47 лет), абсолютное непонимание значимости отца.

Мне рассказывали, что после смерти Константина Георгиевича, случившейся летом 1968 года, Алексей промышлял тем, что таскал из отцовского архива страницы бесценных рукописей и возле пивной палатки сбывал коллекционерам за копейки. Пил безбожно, а потом, как водится в той среде, плотно подсел на наркотики и в возрасте двадцати шести лет умер от передозировки.

Таня, воспетая двумя выдающимися художниками слова, пережила сына года на полтора. Я был на ее похоронах. Помню какую-то страшенную и неизбывную грусть, усугубленную проливным дождем и непролазной кладбищенской грязью. Старик решительно крутнул свою медную машинку и, глубоко затянувшись, выдохнул клуб дым.

- Это третья, - сказал он.

Вечером, уже в сумерках, что в этих широтах опускаются как темного бархата театральный занавес, вернулась вся гоп-компания, и в доме все превратилось в чеховскую пьесу, когда разговаривают все и разом.

Пока разгружали деревенские дары: окорока, бурдюки, корзины, а в конце - выделанный каким-то искусным скорняком овчинный коврик Зурабу под ноги, Цира занялась проблемами Байбика. Оказывается, в самый полдень тот заснул в полотняном шезлонге и получил сильный ожог лица, превратив его в пунцовый и хорошо прожаренный блин.

Цира слила остатки мацони в глиняную мисочку и, умакнув марлевые тампоны, бережно расправляя их с помощью Дианы, стала накладывать на то, что называется физиономией. Мне показалось, что Байбик под этаким священнодействием милосердия страдал с немалым удовольствием. Так, с забеленным марлей лицом, и просидел весь вечер, время от времени вставляя в отверстие для дыхания горящую сигарету.

- Ты как персонаж из фильмов ужасов, - ехидно проскрипел Валька.

Вообще, появление Дианы в нашем обществе в корне изменило внутреннюю атмосферу. Мы распустили перья и очень старались произвести на нее впечатление.

Всех, как и всегда, пытался опередить Корсун. Он стал предлагать ей сняться в его фильме, который задумал как возвышенную песнь о прекрасной Грузии. Возбудился и, размахивая руками, стал вдохновенно повествовать, что сделает символом Грузии самую красивую девушку, то есть ее, Диану, запечатленную на фоне снежных вершин и горных водопадов, в окружении джигитов в белых черкесках. Барышня заливалась румянцем от такого напора, распахнув и без того огромные глаза.

- Возвращаться будем по Военно-Грузинской дороге, и я сниму вас в таких пейзажах и интерьерах, что зритель перестанет дышать от восторга.

Тут уж не выдержал я и на правах старожила решил прервать набирающий страсть монолог, в котором Валя, как всегда, не столько убеждал собеседника, сколько пытался утвердиться сам. Сочинял на ходу и верил в это безоглядно.

Когда его в этом упрекали, то он тут же подкидывался: «Ну и что? Я художник, имею право на творческие фантазии. Они меня подпитывают!»

- Братан! - проскрипел я из своего угла голосом, полным зловещей мрачности, потому как Диана мне тоже нравилась. - Включи тормозное устройство. Диана плывет в Ялту теплоходом, поэтому зря стараешься с новым символом советской Грузии, - а потом почему-то соврал: - У нее и билет уже есть.

Диана повернулась ко мне:

- Правда? Неужели вы убедили бабушку?..

Я растерянно заерзал, но Анзор, который не без состраданий созерцал, как под салфетками тяжко сопит Байбик, вдруг вскинулся:

- А что? Очень интересное предложение! Почему сами не хотите теплоходом? Тем более в порту на должности замначальника по работе с пассажирами служит моя школьная подруга, Лонда Ираклиевна Чхеидзе. Увидите - попадаете от восторга.

- Ну мы же с машиной! Ее-то куда? - разумно возразил Архангельский.

- Как куда?! - изумился Анзор. - На борт. Тем более, - это уже мне, - дорога, Володя, через горную Грузию будет крайне затруднена дефицитом горючего. В колхозах началась уборка урожая, я читал постановление ЦК Грузии, весь бензин направлен туда. Сколько бы тут канистр мы ни загрузили, все равно до дома не хватит. К тому же у вас высокооктановый, а там, в ущельях, выше семьдесят седьмого даже по блату не достанете. Хотите, могу устроить? Через три дня в Одессу идет «Колхида», вот на ней и поплывете. Капитан - мой приятель. Кстати, вместе с этим самым «символом Грузии». Как ты, Дианочка, думаешь?

Та аж подпрыгнула от восторга.

- А что? - спросил сам себя Корсун. - Это, однако, заманчиво.

Осталось только убедить Циру. За ужином мы попробовали это сделать, тем более Анзор предварительно переговорил с Зурабом.

- Ну я-то за! - сказал он. - Но Цира? Она, как член Совета Безопасности ООН, в нашей семье имеет право вето. Его бы преодолеть.

Как ни странно, Цира, узнав, что мы все собираемся плыть теплоходом, к тому же до Севастополя, а оттуда, с крымской стороны, через пролив - домой, сразу согласилась.

- Почему нет? - сказала она. - Мальчики такие замечательные. Уж с ними девочка точно не пропадет. Я в этом уверена!..

Диана сияла, как новая копейка, и мы тут же стали шумно обсуждать, во сколько завтра поедем в порт за проездными документами. К удивлению, Байбик от морского путешествия отказался:

- Нет! Я на перекладных через Верхнюю Грузию, Южную Осетию, Рокским тоннелем и на Владикавказ.

Потом добавил:

- Отец во время войны лежал там в госпитале. Сначала в Цхинвале, потом в Тбилиси. Всю жизнь собирался проехать теми путями, да вот не успел. Очень много рассказывал, как медики вытаскивали его с того света. Кстати, лежал в одном госпитале с адмиралом Исаковым и генералом Тюленевым.

- Кто это? - осторожно поинтересовалась Диана.

Тут уж возбудился я, поскольку неплохо знал историю трагедии в районе Гойхского перевала, когда немецкий пикировщик удачно отбомбился по штабной автоколонне командования Северо-Кавказского фронта.

- Это произошло между Апшеронском и Туапсе в октябре 1942 года, - рассказываю я. - К той поре уже оккупирована большая часть Кубани, линия обороны подошла к лесным перевалам. Командование фронта решило лично проинспектировать состояние передовых частей. Исаков был тогда начальником Главного морского штаба, а Тюленев занимал должность командующего Закавказским фронтом. Вообще-то эта поездка была организована по инициативе представителя Ставки Кагановича, которого все немало опасались, поскольку, во-первых, человек был очень жесткий и в случае возражений, особенно мотивированных, быстро переходил на матерную ругань, а во-вторых, как член Политбюро, напрямую выходил на Сталина. В любую минуту мог доложить свое мнение, не особенно считаясь с другими.

- Надо видеть все лично! - гремел он с железом в голосе, и все взяли под козырек, хотя и без этого знали, что немцы перевалы, море, да и сам Туапсе бомбили просто зверски. К тому же стояло долгое кубанское бабье лето, и сверху все видно прекрасно, а зенитной артиллерии хватало только на город и единственный порт, куда подвозили резервы, оружие и боеприпасы.

Рассказ мой вызвал интерес, и поэтому внимали на редкость безмолвно, особенно Зураб Варламович, который после войны был неплохо знаком с Исаковым, но уже как с писателем, причем выступавшим не с мемуарами, а с художественными рассказами.

- Стал даже членом Союза писателей, - говорил не без уважения.

Я продолжал.

- Пикировщик зашел как на учениях, со стороны солнца, и первой же бомбой сбросил бронеавтомобиль военачальников с дороги. Тогда больше всех пострадал Исаков, ему по бедро крупным осколком отсекло ногу. Менее опасное ранение перепало Тюленеву, а Каганович отделался легким, но в голову.

Первую помощь Исакову (он самый тяжелый) оказали в полевом медсанбате, потом всех трех эвакуировали в Тбилиси, где началась беспримерная борьба за жизнь адмирала. Он выжил, и Сталин, оценив мужество Исакова, оставил обезноженного адмирала в кадрах Военноморского флота, при этом присвоив ему звание адмирала флота, поручив командовать Главным морским штабом. Это на костылях-то! Вот какие были люди.

Байбик, окутанный табачным дымом, добавил:

- Мой отец попал в тбилисский эвакогоспиталь в то же время. Всю жизнь вспоминал среднюю школу на улице Саахадзе, переделанную в тыловой лазарет. Там тоже хочу побывать. Папа говорил, что всякий день на школьном дворе сгружали с фронтовых, побитых осколками грузовиков раненых, особенно после попыток противника прорвать фронт через главные кавказские хребты.

Вечерами мы собирались на верхней веранде, нависавшей просторной бетонной плитой над морским обрывом, да так, что днем, разбежавшись под испуганный визг Дианы, прыгали прямо в пучину.

Но все-таки самое проникновенное время приходило после того, как солнце, приобретая цвет остывающего золота, начинало медленно опускаться в море. Берег, словно в ответ, загорался мириадами светлячков, будто кто-то набрасывал на бескрайние окрестности гигантскую сетку, и ее паутина начинала переходить в темный бархат южной ночи, где из потаенных углов звучал хор обеспокоенных цикад.

Корсун и Диана выносили плетеные кресла, расставляли их по углам. Мы, изрядно переевшие в гостях, ужин ограничивали холодным арбузом, который Анзор нарезал только одному ему известным способом, звездообразным. На столе только вино и огромный арбуз, который лопался, как только его касалось лезвие длинного ножа.

С исчезновением багрового диска вспыхивали пограничные прожекторы, и тогда сквозь нарастающую темноту натягивались нервные ослепительные струны, подчеркивающие, что не все так благостно. Государственную границу и все, что связано с ее охраной, в СССР блюли свято, и это здесь знали все: от пионеров и до старушек возле подъездов.

Сидели, включая Зураба и Циру, подолгу. Вначале о чем-то говорили, перескакивая с темы на тему, иногда лениво спорили, особенно когда Корсун или Байбик начинали устало капризничать или лениво препираться, что и чем надо закусывать.

Но когда приходил Анзор, он сразу брал внимание на себя, если еще приходил с гитарой. Тогда вместе с ним чаще всего возникал образ Булата, любимого всеми нами Окуджавы. То было время, когда Вова Высоцкий, пробуя молодой голос, пел еще его, неповторимого и загадочного грузина, что с редких фотографий смотрел на всех печальными глазами, много чего повидавшими в этой жизни.

 

Продолжение следует

За всеми важными новостями следите в Telegram, во «ВКонтакте» и «Одноклассниках»