Путешествие по розовым облакам

Краснодар, 17 февраля – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».

Книга увидела свет в 2017 году. 

Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор, известный кубанский писатель Владимир Рунов, не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги.

Продолжение. Начало в № 40 (441) 

Зураб, опять преодолев телесные трудности, поднялся и стал что-то искать на книжной полке: 

- Угу, - пробормотал, - нашел. А вот Сталин этими приемами владел прекрасно, - но, заметив мою гримасу, сказал: - Я его совсем не идеализирую, и вы понимаете почему. Грузины от жестокостей вождя пострадали даже более других. Разговор о другом. С ноября 1941 года, когда Москва перешла на осадное положение, меня, секретаря парторганизации крупнейшего в стране издательства, пригласили на торжественное заседание Моссовета, посвященное 24-й годовщине революции. Оно проходило 6 ноября в метро, на платформе станции имени Маяковского. Участников туда доставляли тайно, небольшими группами. Мы ничего не ведали: «что, куда, зачем?», пока не попадали в мраморные покои метрополитена, празднично украшенные под зал заседаний. Честно говоря, я испытал огромное волнение, когда из подошедшего электропоезда вышли Сталин, Молотов, Каганович, Берия, Щербаков. Они заняли места в президиуме, проще говоря, за длинным столом под зеленым сукном. 

Поверьте, для меня и всех других это было на уровне потрясения. Представьте себе: немец на окраинах города, каждую ночь свирепые бомбежки. Люди, не скрою, в том числе и я, были убеждены, что правительство Москву давно покинуло. 

Я имел право уехать, но оставить парализованного отца не мог. По этой и ряду других причин, связанных с состоянием здоровья, в армию меня не взяли, но назначили старшим по команде так называемого городского ополчения. В нашу обязанность входили борьба с бомбами-зажигалками, обнаружение диверсантов и факельщиков.

- Факельщики - это те, что при Наполеоне с факелами бегали, поджигали Москву? - спросил я. 

- Да нет! - засмеялся Зураб. - У этих вражин были такие фонарики трехцветные. С их помощью они и наводили немецкие самолеты на цели. В общем, обстановка настолько тревожная, насколько это возможно в полуосажденном городе. Тех наводчиков, кстати, часто стреляли прямо на месте. Был такой приказ Комитета обороны. 

Станция «Маяковская» переполнена. Сталин подошел к трибуне, налил из графина полстакана воды и не спеша стал говорить. Каждое слово звучало как набат. При этом ни тени волнения, полная уверенность в своей правоте. Я видел, что старик, истосковавшийся в одиночестве, как любой человек, проживавший активную и публичную жизнь, высказывается со всей силой своих долгих молчаливых размышлений. Он снова подошел к шкафу, достал пожелтевшую папку, развязал тесемки и извлек старый-престарый газетный лист. 

- Это газета «Правда», что вышла следующим утром, то есть 7 ноября, в день военного парада, - пояснил он. - Я храню ее много лет. Прочту лишь один абзац из речи Сталина. Вот что он сказал в тот вечер: 

«В одном из обращений немецкого командования к солдатам, найденном у убитого лейтенанта Густава Цигеля, уроженца Франкфуртана-Майне, говорится: 

«У тебя нет сердца и нервов, на войне они не нужны. Уничтожь в себе жалость и сострадание - убивай всякого русского, советского, не останавливаясь, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик, - убивай, этим ты спасешь себя от гибели, обеспечишь будущее твоей семье и прославишься навеки». 

Вот вам программа и указание лидеров гитлеровской армии и гитлеровского командования, программа и указание людей, потерявших человеческий облик и павших до уровня диких зверей. И эти люди, лишенные совести и чести, люди с моралью животных имеют наглость призывать к уничтожению великой русской нации - нации Плеханова и Ленина, Белинского и Чернышевского, Пушкина, Толстого, Чехова, Глинки и Чайковского, Сеченова и Павлова, Репина и Сурикова, Суворова и Кутузова. Немецкие захватчики хотят истребительную войну с народами СССР. Что же, если немцы хотят иметь истребительную войну, они ее получат». 

- Обратите внимание, - продолжил Зураб, - из перечисленных судьбоносных для государства имен треть - писатели. Сталин всегда придавал огромную значимость национальной литературе, рассматривая ее как средство сплочения народов, ибо она не только давала возможность современникам глубоко осмыслить устремление предков, но и создавала ощущение надежности собственных целей, направленных на защиту интересов своего государства. Национальная гордость - это совсем не пустое понятие, и формирует его национальная литература. 

Сталин это прекрасно понимал, поэтому, сознавая, что в войну с Японией рано или поздно, но вступить придется, задолго с помощью ярких литературных произведений, как «Цусима» и «Порт-Артур», стал готовить население страны к реализации национальной справедливости. 

- Мы должны были рассчитаться за оскорбительные поражения в Русско-японской войне, - Зураб Варламович снова открыл «Цусиму». - В том числе за уничтожение нашей второй Тихоокеанской эскадры, что случилось в Цусимском проливе. Заодно за Порт-Артур, на рейде которого от взрыва японской мины в мгновение ока затонул броненосец «Петропавловск», при этом погиб выдающийся русский флотоводец адмирал Макаров, Степан Осипович. В том котле сгинул без следа и его близкий друг, известный русский художник-баталист Василий Васильевич Верещагин, которого Макаров пригласил на командирский мостик. 

Трагедия, случившаяся 13 апреля 1904 года на траверсе Порт-Артура, потрясла Россию. А какой болью отозвалась гибель в жестоком бою на рейде корейского Чемульпо четырех трубного крейсера 1-го ранга «Варяг», случившаяся за два месяца до трагедии с «Петропавловском»! 

Зураб Варламович посмотрел долгим взглядом на Циру, тоже внимавшую его монологу, и она, секунду подумав, слегка кивнула головой. Супруг усмехнулся и закурил, предварительно размяв самодельную папиросу, окутав седую бороду облаком сизого удушающего дыма. 

- Турецкий, - сказал в ответ на мой молчаливый вопрос. - Очень крепкий, - и, откашлявшись, продолжил, - так вот, я хорошо помню, что в конце 1944 года не было дня, чтобы по радио не звучало (старик вскинул голову и хрипло запел): 

Наверх, о товарищи, все по местам! 

Последний парад наступает! 

Врагу не сдается наш гордый «Варяг», 

Пощады никто не желает!

 Все вымпелы вьются, и цепи гремят, 

Наверх якоря поднимая, 

Готовятся к бою орудия в ряд, 

На солнце зловеще сверкая. 

Из пристани верной мы в битву идем 

Навстречу грозящей нам смерти,

 За Родину морем открытым умрем,

 Где ждут желтолицые черти... 

Так вот, «желтолицыми чертями», безусловно, были японцы, и в конце войны Сталин не делал секрета, что час расплаты близится. Когда 9 мая 1945 года страна ликовала по поводу победы над фашистской Германией, на Дальний Восток уже шли эшелоны с нашими войсками на другую войну, и страна с пониманием отнеслась к тому, что, по сути, вступала в новую схватку. Какой она будет, мало кто знал, но что станет максимально жестокой, все догадывались. Но все и понимали, что так надо. 

Если хотите, этому способствовала умело выстроенная пропаганда, где художественная литература играла чрезвычайно важную роль. Зураб не без сожаления затушил окурок. Но все-таки, думаю, ему было приятно, что его единственный собеседник, то есть я, оказался внимательным и заинтересованным, тем более довольно молодого возраста. 

- А Степанов? - спросил я. - Вознесли выше некуда! Если мне не изменяет память, роман издали более пятнадцати раз, перевели на множество языков. Естественно, Сталинская премия первой степени, золотой фонд советской литературы, переложения в пьесу, которая шла в доброй половине театров страны, на студии «Мосфильм» снят неплохой художественный фильм под тем же названием. Хотя дальнейшая литературная судьба самого автора оказалась не очень громкой. Переехав из Краснодара в Москву, он продолжил порт-артуровскую тему романом «Семья Звонаревых». Но та «песня» была уже явно послабее. 

Тем более завистники где-то раскопали, что он, вопреки собственным биографическим утверждениям, никогда в Порт-Артуре не был, как и не служил там его отец. Якобы все от начала и до конца придумал. 

Слухи такие ходили, их никто не раздувал, но и не опровергал. А зачем? Мавр сделал свое дело, сделал его неплохо, а главное - вовремя. Это очень и очень важно. Достаточно вспомнить сверхпопулярное симоновское «Жди меня», с начала 1943 года ставшее молитвой миллионов фронтовиков. Успехи на войне - это ведь не только боеготовность войск, а состояние всенародного духа, и тут советская литература и киноискусство, безусловно, стояли в едином боевом строю. Сверху, над домом, где проходил подъезд к даче, послышался скрип автоколес по гравийному покрытию.

 - Ваши приехали! - сказал Зураб, и Цира пошла открывать ворота, но, вопреки ожиданию, вернулась с молоденькой девушкой, вмиг озарившей сумрак нижней веранды ослепительной улыбкой. 

- Боже! - всплеснул руками Зураб. - Диана!

 - Она привезла мацони! - сказала сияющая радостью Цира. - Давай, подымайся! Володя, вы любите мацони? - спросила меня. - Учтите, аджарский мацони - это нечто! Его делает в Батуми одна семья по старым армянским рецептам, из овечьего молока. 

- О, я это видела! - воскликнула живая как ртуть Диана. 

- Там такие страшенные кожаные мешки, где они хранят камац-мацун, который переливают из глиняных кувшинов. 

- Процесс приготовления настоящего домашнего мацони довольно длительный, - подтвердил Зураб, - но у мингрелов существует поверье: «Если хочешь быть молодым и здоровым, пей мацони утром, днем и вечером». Пойдемте, попробуем, тем более что Диана всегда спешит, чтобы доставить мацони из тех подвалов в лучшем виде. 

За столом выяснилось, что Диана - внучка, третья по счету, но дедами самая любимая, и не столько потому, что младшая, а как самая одаренная.

 - В этом году она закончила с отличием художественное училище в Тбилиси и вот собирается в Крым, - сказала Цира. 

- Там у меня друзья из Ленинграда, - пояснила девушка, постоянно светящаяся улыбкой и очень живым лицом. - Я хочу попытаться поступить в институт имени Мухиной, а они как раз оттуда. Приезжали на практику в Гори, где я с ними и познакомилась. Сейчас зовут в Алупку. 

Я знал ту базу еще по временам своей студенческой практики в Херсонесе. У меня там тоже были друзья, и тоже по тому самому институту. В памяти все сразу вернулось, начиная от знаменитого херсонеского колокола, возле которого мы часто встречали зарю. 

- Дедуль! - Диана обратилась к Зурабу. - А можно морем поехать? Я сегодня посмотрела расписание пароходов. Это так удобно. 

- Солнышко! Ты ж собиралась поездом, - озаботился дед. - Морем… даже не знаю. Вспомни, как тебя укачивало, когда мы с Анзором ехали к его родителям. 

Цира изменилась в лице: 

- Это ж так долго, несколько дней. А вдруг шторм? Я до сих пор помню те светопреставления, когда тут все гудело. 

- Цирочка! - Диана всплеснула руками. - Так то было в январе, а сейчас сентябрь, бархатный сезон, море как шелк. Вон посмотри, что дельфины выделывают.

 - Ой! - запричитала бабушка, вся растворившаяся во внучке. - Давай подождем Анзора. Там в пароходстве у него наверняка есть знакомые, пусть они скажут свое слово. 

- Ну хорошо! - согласилась внучка и, снова озарив всех волшебной улыбкой, побежала на кухню помогать Цире подать на стол неповторимый мацони. 

- Зураб Варламович! - осторожно спросил я. - А почему вы возражаете, чтобы Диана добиралась до Крыма пароходом. Это ведь так романтично, - я по наитию вдруг вспомнил черноморские перемещения Паустовского, да еще в Гражданскую войну (правда, из пылающего Крыма в сторону более благополучного Батуми), и сказал об этом Зурабу. 

- Я Константина Георгиевича знал неплохо, - старик оживился и снова потянулся к своей папиросной машинке. - Он, пожалуй, единственный, кто сумел трагедию Гражданской войны переложить в романтические образы самого высокого толка. Именно так, а никак иначе, желал видеть время, перелопаченное невиданной жестокостью соотечественников по отношению друг к другу. Его даже осуждали за это. Дескать, уходил от правды. 

Но, повторю, он первый, кому это удалось на уровне высокохудожественной литературы. Хотя исторической правды там не так уж много. Более того, написав сотни страниц, умудрился всего лишь раз, и то всуе, упомянуть вождя народов. Секрет, как ему это сошло с рук, до сих пор не разгадан.

 Продолжение следует