Путешествие по розовым облакам

Краснодар, 13 января – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».

Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор, известный кубанский писатель Владимир Рунов, не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги.

Продолжение. Начало в № 40 (441) 

Саша заведовала детским садиком и уже свободно говорила по-абхазски, иногда обмениваясь с мужем какими-то репликами. 

- Я советуюсь с Шота, что вам обязательно надо посетить в Сухуми. 

- Можно обезьяний питомник? - спросил Мишка. - После кошек следующих люблю обезьян. Один раз даже с гориллой разговаривал. 

Валька захохотал: 

- Кого ты имеешь в виду? 

- Гориллу, конечно! 

- И где ты ее мог встретить? 

- Здрасьте вам! В Московском зоопарке, естественно. 

- Ну конечно! - засмеялась Саша. - А где еще! Но в вашем случае сначала нужно сделать две вещи: пройтись по набережной, причем медленным прогулочным шагом. Купаться не надо, абхазы в море не заходят. Они с берега рассматривают красоток, наезжающих со всех концов света на лучшие пляжи Черного моря, коими считаются абхазские. 

- О, это интересно! - оживились мы. 

- На набережной, в самом ее конце, надо посетить кофейню старого Каракурта и попробовать настоящий турецкий кофе, а неподалеку - хачапурную. Уверяю вас, готовят хачапури так, что вы потом всю жизнь будете вспоминать не Сухуми, а ту хачапурную. 

Саша, в отличие от молчаливого Шоты, прямо светилась оживленностью. 

- У меня в детском саду есть девочка, бабушка которой как раз готовит там хачапури. Считается лучшим специалистом в республике. 

- Мастер - золотые руки! - вступил в разговор Шота. - В прошлом году на съезде трудящихся ее удостоили такого звания. Считается особо почетным. 

- Когда к нам приезжал товарищ Подгорный вручать республике орден, - добавляла Саша, - его угощали хачапури такого изыска, что он попросил прислать упаковку в Сочи, на день рождения внучки... Упаковку не прислали, а командировали Амру, ту самую, что с золотыми руками. Летела вертолетом. Хачапури возить нельзя, от печки до стола расстояние не должно превышать десяти метров. Я позвоню ей, скажу, что вы подойдете. 

Но, увы, до хачапурной мы так и не дошли, хватило кофейни. Говорят, в ней любил бывать волшебник Фазиль, который Искандер. Во всяком случае его портрет, вырезанный из журнала «Огонек», висел на прокопченной стене, густо пропитанной кофейными запахами. 

Каракурт оказался турком, причем классического вида, будто сошедший из знаменитого фильма кинорежиссера Михаила Ромма, где адмирал Ушаков громит и топит турецкий флот. 

Прижав руку к сердцу, он с поклоном выходил к посетителям в красной феске с кисточкой, шеей, несмотря на лето, обмотанной толстым шарфом, в бархатных штанах пузырем и с большущими нафабренными усами, что делало его похожим на главного османского адмирала. 

В кофейне сидел лишь один человек, но поскольку сумрачно, даже темно, мы его не разглядели. Ничего не спрашивая, Каракурт приготовил в песке три крохотные чашечки кофе, а рядом поставил хрустальной чистоты тонкие и узкие бокалы, наполненные ледяной водой. Кофе оказался невероятной густоты и такого же аромата. Выпив его, мы почувствовали приятное возбуждение и попросили еще.

 - А можно чашечки побольше? - попросил Валька. 

- Нэт! - покачал головой старик и постучал пальцем в области сердца. 

Тут подал голос посетитель, что сидел в темном углу. 

- Больше не даст, - сказал он. - Это настоящий, хотя, увы, контрабандный. 

- То есть?

 - В нашей стране, - мужчина стал объяснять, - у кофе забирают избыточный кофеин, а родственники Каракурта разными путями доставляют ему из Турции настоящий, нетронутый. Вы позволите? - он подошел к нашему столу и представился: 

- Доцент Голуб! Вижу, вы приезжие? 

И тут, как удар молнии, я его сразу узнал! Пока мои друзья учтиво расшаркивались, силился воссоздать детали. 

Ну, конечно, это он, «прославивший» Свердловск (сейчас Екатеринбург) на всю страну доцент Уральского университета, где я учился на предпоследнем курсе. 

Тогда он прогремел тем, что в одной из первых туристических поездок в капстрану (по-моему, Швецию) умудрился сбежать и попросил политического убежища. Ему с восторгом дали. Шухер поднялся на весь белый свет! Это ж надо, Хрущев только-только снял железный занавес, в стране явственно запахло весенними настроениями, а тут такой конфуз! И где - в главном пролетарском городе. 

Помню шумные собрания, в том числе и у нас, на историческом факультете. Активисты громыхали гневными голосами, стараясь перекричать друг друга, от всей души топтали отщепенца, при этом обещая еще больше любить Родину. 

У меня была подружка Наташа Дулькина, как раз с биофака, где и работал тот самый Голуб. Наташка, красивая, рослая деваха, лучшая волейболистка университета, певунья и плясунья, ходила как опущенная в воду, глотая слезы. 

Дело в том, что под размашистую метлу попал ее отец, профессор Дулькин, декан биофака, который как раз подписал характеристику тому мерзавцу. Я как мог утешал ее, поскольку возбудились папашины недруги и стали припоминать какието собственные обиды, выстраивая их в цепь закономерностей, умело подводя бедного Дулькина под топор. В вузах, особенно университетах, по сию пору это делают просто замечательно. По себе знаю, поскольку коротко работал в Кубанском университете и в полной мере испытал, как это исполняется. Стоило мне, уже довольно известному журналисту, выступить в «Российской газете» (к тому же я был и депутатом краевого Законодательного собрания от Новороссийска) со статьей, осуждающей меры, на которые пошла краевая администрация при выборах нового мэра Новороссийска (избирательную кампанию возглавил лично вице-губернатор), как ко мне в кабинет декана журфака (кстати, я его и создавал) прибежал трясущийся ректор и стал умолять немедленно написать заявление о добровольном сложении деканских обязанностей.

 - Вы себе представляете, как подвели Кубанский университет? - причитал синюшными губами. И это, заметьте, академик! Более того, член президиума Академии наук, всевозможный лауреат и многофигурный оскароносец. Я видел ничтожеств, но в таком ранге впервые. Поэтому под его стенания молча снял со стены несколько дорогих мне фотографий и твердой походкой пошел на выход. Ректор семенил рядом, обещая все забыть, если только напишу заявление. 

Вот тут во мне взыграли воспитавшая меня городская окраина и вольные настроения Валькиного подвала:

 - Пошел ты знаешь, куда? Если не знаешь, я подскажу. Больше ноги моей там не было ни разу. Даже заявление за меня кто-то из его присных написал. Правда, время спустя его и самого погнали за какие-то финансовые проделки. Тогда это было в порядке вещей, я имею в виду проделки, которыми грешили даже академики. 

Но, в отличие от моего случая, Илья Васильевич Дулькин за всю свою жизнь мухи не обидел, поскольку занимался пернатым миром уральского леса, долго и сердечно дружил с великим сказочником Павлом Петровичем Бажовым. Наташа, глотая слезы, рассказывала, что отца уже дважды вызывали в райком, после чего он приходил домой, ложился на диван и, отвернувшись к стенке, не отвечал ни на один вопрос. 

Профессора Дулькина выручил тогда воистину легендарный человек, Тимофеев-Ресовский. В то время он читал лекции у биологов. Ему очень нравилась Наташка, и, поскольку я там нередко крутился, он, искрясь иронией (вообще был страшно ироничный человек), сказал, оглядев меня сверху вниз: 

- Учтите, молодой человек, я ваш соперник! Заметьте, очень опасный, - и стал безудержно хохотать от вида моих вытаращенных глаз. Я испугался всерьез. Ресовский чем-то, особенно улыбкой, напоминал актера Бориса Тенина в роли солдата Шадрина из фильма «Человек с ружьем», а при хорошем воображении и винтовка на плече появлялась. 

Наташка часто болталась на кафедре, заваривала отцу и Ресовскому чай из трав, что батюшка ее собирал на вырубках вдоль реки Чусовой, и рассказывала мне страшным шепотом, что во время войны Тимофеев-Ресовский работал в Германии и в Свердловске находится под надзором как изменник Родины. 

Много лет спустя о жизни и судьбе Тимофеева-Ресовского Даниил Гранин написал роман «Зубр», где подробно изложил невероятную одиссею великого ученого, прожившего более восьмидесяти лет в системе личных и социальных потрясений. 

Тогда он по городскому телефону позвонил (Наташка рассказывала) президенту Академии наук СССР Александру Николаевичу Несмеянову, и от Дулькина сразу отстали. И это поднадзорный, заметьте! Мнения той Академии наук СССР побаивался даже Хрущев. Это сейчас с ней делают черт знает что! 

Уже тогда через ту же Наташу я узнал, что Ресовский - выдающийся ученый, особенно в области влияния радиации на живые организмы. Но поскольку барышни меня интересовали много больше, чем наука о радиации, я только запомнил, что в Германии он осваивал новые генные технологии и, несмотря на все вызовы с родины, остался там, поскольку трое его братьев уже были арестованы и один из них даже расстрелян. 

Его успел предупредить профессор Кольцов, основатель советской школы экспериментальной биологии, один из первых русских естествоиспытателей. Старика уже вовсю травили «братья по классу», особенно после ареста академика Николая Вавилова. В НКВД допрашивали столь многообещающе, что он скончался от страха прямо во время юбилейного заседания Московского общества испытателей природы, в самом конце 1940 года. Но как-то успел передать весточку, чем и спас «Зубра».

 Судя по всему, Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский был немало ностальгирующим человеком, и как-то на кафедре я слушал, как он с юмором при Дулькиных вспоминал о своих гимназических годах в Киеве, в той самой Императорской Александровской гимназии, где учились великие писатели Михаил Булгаков и Константин Паустовский, авиаконструктор Игорь Сикорский, историк Евгений Тарле, певец Александр Вертинский, актер Иван Берсенев, анархист Дмитрий Богров и революционер Анатолий Луначарский. Все из первой линии самых знаменитых людей, слава и гордость страны. Кроме Богрова, конечно. Это тот, что убил Столыпина. Однажды я слышал, как в коридоре Тимофеев-Ресовский рассказывал профессору истории, выдающемуся византиеведу Михаилу Яковлевичу Сюзюмову, неприличные анекдоты из быта римских патрициев на чистом латинском языке. Это, кстати, как раз результат обучения в той самой Первой киевской гимназии, где латынь преподавал знаменитый на весь Киев профессор Субоч, столь блистательно описанный Паустовским. 

Там, в закопченной сухумской кофейне старого Каракурта, все сразу и вспомнилось. Более всего, конечно, Наташа и ее отец. Слушая, как наш новый знакомец живописует житье-бытье в Сухуми, работу в обезьяньем питомнике, друзья развесили уши. А меня так и подмывало напомнить уральскую историю, тем более что окончилась она тем, что через три месяца скитаний по Европе Голуб вернулся домой в образе бродячей собаки. 

Его не судили, а просто выгнали с треском, и мой студенческий друг Володя Борохов, о котором я много чего написал в романе «Стрельба на поражение», рассказывал, как однажды встретил его за дверью базарного ломбарда, где тот принимал под залог ношеное барахло. Народ жил еще крайне бедно, и ватник шел за теплую одежду. Для морозного Урала это было актуально. 

И вот на тебе, встреча! Во мне снова взыграл неистовый репортер, и я решился напомнить Голубу ту историю. Как ни странно, он даже не удивился, сказав, что если бы не тот бойкот, которым его душили в Свердловске, он никогда бы не попал в эти благословенные края. Оказывается, ему вернули звание доцента и даже иногда награждают в питомнике грамотами за усердие. 

- Мне, знаете, дорогой, среди обезьян как-то комфортнее, чем среди людей! - засмеялся он, весело оглядев моих друзей, судя по всему, в поисках поддержки. 

К этому времени Каракурт уступил и принес нам еще по чашечке восхитительного кофе, а к нему кувшин гранатового сока. Под это я и напомнил нашему собеседнику историю с профессором Дулькиным и его семьей, но Голуб это никак не воспринял. 

- Да, я слышал, что на некоторых моих коллег в связи с той историей накатили неприятностями. Но это, знаете ли, больше пороки системы, чем моя вина, когда ответственность пытаются разделить среди невиновных. Этим людям сочувствую, но согласитесь, я единственный, кто воспротивился партийному произволу... Не совсем приличным способом, но тем не менее. 

- В чем же по отношению к вам он состоял, произвол тот, - возразил я. - Насколько мне известно, вы были вполне успешный человек: доцент, квартира, машина и прочее. Декан всегда вас поддерживал, а вы его чуть не погубили.

 - Ну вот видите, и вы туда же! - усмехнулся Голуб. 

Продолжение следует