Путешествие по розовым облакам

Краснодар, 30 декабря – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».

Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор, известный кубанский писатель Владимир Рунов, не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги.

Продолжение. Начало в № 40 (441) 

Не скажу, что это был классический духан из рассказов того же Паустовского, где под звуки зурны и бубна посетители танцуют и пьют из глиняных кувшинов молодое вино. Прежде всего там было пусто и темно, а за стойкой лишь угадывался человек, который на наше «здрасьте» поднес палец к губам, высказав таким образом просьбу о молчании. 

Оказывается, он слушал репортаж о футбольном матче, где мелькали фамилии Хурцилава, Чохели, Месхи, Кипиани, Дараселия - звезд тбилисского «Динамо». Как мы поняли, игра шла с московским «Спартаком» и носила кубковый характер, где каждый гол в ворота грузинской команды отзывался признаками национальной трагедии. 

Мы присели вокруг обеденного столика и тоже включились в перипетии репортажа, который вел знаменитый грузинский комментатор Константин Махарадзе, будучи к тому же не менее известным театральным актером. Сейчас силой своего таланта он нагонял ужас на грузинских болельщиков, поскольку счет пока ничейный: один-один! А до кубка всего два шага, то есть полуфинал! 

На духанщика страшно было глядеть. Большой, тучный, довольно молодой, он был так погружен в процесс игры, что невольно заразил и нас, ибо переживал, словно в эти минуты решалась его личная судьба: «Быть или не быть?!» 

Тем паче Махарадзе в своем страстном монологе молил о голе:

 - Вот Месхи выходит к воротам. Вай, ну почему? Такое впечатление, что он забыл, зачем тут оказался. Сбивают Кипиани, но судья показывает, что помощь врачей уже не нужна. Время неумолимо идет вперед, в отличие от наших футболистов. Нет-нет! Дараселия рвется вперед. Удар! Дорогой Дараселия, ты тоже забыл, зачем сюда прибежал. А вот уже спартаковцы организуют фланговую атаку. Мама дорогая! Гол! В наши ворота. Я безутэшен!.. 

Духанщик зарыдал. Он вытирал лицо подолом белого фартука и плакал так, что стало слышно в кухне. Оттуда вышла женщина и начала его успокаивать на грузинском языке, ласково называя Гиви. На русском, уже Махарадзе, голосом похоронного распорядителя сообщил, что тбилисское «Динамо» выпало из розыгрыша кубка Советского Союза, и лично для него это самый черный день. После такого женщина увела безутешного Гиви куда-то за занавеску, откуда продолжали доноситься громкие всхлипы. 

- Да-а! - сказал Корсун. - Кажется, с обедом мы пролетели, как тбилисское «Динамо» с кубком. Вот, братцы, как надо болеть! 

Но вышла та же женщина и, приветливо улыбнувшись, сказала: 

- Извынитэ! Сейчас немножко успокоится. Очень переживает. Такая боль! 

Гиви, изредка всхлипывающий, но уже умытый, наконец вышел к стойке. 

- Нам бы перекусить чего-нибудь, - попросил Корсун.

 - Пачэму, дарагой, чего-нибудь? - обиделся Гиви.

 - Есть харчо, - снова со значением поднял палец. - Очень вкусно, но дорого! 

- Сколько? 

- Одын рубль - одна тарэлка.

 - Тогда неси три! 

- Нателла! - закричал Гиви. - Гостям три харчо. Самый гарачий. 

Через десять минут началось священнодействие накрытия грузинского стола. Тарелки оказались огромными глиняными мисками, от которых шел жар, как из доменной печи. В центр Нателла поставила стопу пышущих искусительным запахом лавашей. Рядом емкость зелени, где было все: молодой чеснок, кинза, укроп, перья свежего лука и еще какие-то коренья, отдающие запахом анисовых капель. Все свежее, упругое, словно только с грядки. 

Корсун сбегал к машине, принес четыре бутылочки пепси-колы и поставил на стойку перед Гиви. 

- Вай! Чито это? - спросил тот, разглядывая непривычное стекло. 

- Пепси-кола! Американский продукт, но надо обязательно охладить. 

- Вай! Нателла! - закричал он. - Поди сюда! 

Пришла Нателла и тоже стала с изумлением рассматривать бутылки: 

- Это что, пьют?... 

- Лучший в мире прохладительный напиток, - важно объяснил Корсун. - Пять минут в морозилке - и впечатление на всю жизнь. 

Словом, с этого и началось. Гиви вскоре сел рядом, на столе появилась огромная бутыль молодого вина. Валька вошел в раж, хвастливо пил прямо из дедушкиного рога. Потом стал петь с Гиви на два голоса «Сулико», до тех пор пока не вошла девочка лет одиннадцати, после чего мы враз онемели. Казалось, что ангел сошел на землю, настолько она была хороша! Тоненькая, стройная, с матовым лицом, огромными голубыми глазами и упругой копной каштановых волос. Она неслышно подошла к столу, чтобы забрать посуду.

- Моя дочь, - сказал Гиви. - Ее зовут Манана. Если порусски - «пришедшая с небес». 

Девочка застенчиво опустила огромные ресницы, а потом, вспыхнув белоснежной улыбкой, внимательно посмотрела на мать: 

- Она говорит, что очень рада гостям! - сказала Нателла. Внезапно возбудился Мишка: 

- Гиви! Позволь, я ее нарисую. Мне для картины нужен именно такой образ. Разреши, дорогой! 

Он помчался к машине, вернулся с походным мольбертом, при общей оторопи усадил девочку к окну и начал аккуратными мазками покрывать холст красками, выдавливая их прямо на ладонь. Я знал, что он не любит, когда ему заглядывают через плечо. Писал быстро, бросая короткие взгляды на Манану, пылающую от смущения пунцовым огнем. Гиви с Нателлой замерли в ожидании, мы с Корсуном тоже. Я думаю, для родителей это было как гром среди ясного неба. Когда Архангельский развернул готовый портрет к свету, Гиви окаменел лицом и вдруг, скривившись, снова заплакал. На него, полуприкрыв глаза, смотрела освещенная солнцем небесной красоты девушка, зажав во рту влажную розу. 

- Подарок! - Мишка протянул картонку Нателле, которая тоже вытирала слезы с глаз, сияющие счастливым светом. Дочь для них являлась главным смыслом жизни, и это хорошо было видно. 

Потом подошло долгое прощание. Гиви наотрез отказался брать плату. Более того, нагрузил нас огромной корКнига увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор, известный кубанский писатель Владимир Рунов, не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги. зиной фруктов, брынзой домашнего приготовления и здоровенным бурдюком домашнего вина. Очаровательная Манана протянула Архангельскому огромное яблоко и, снова вспыхнув пунцовой застенчивостью, неслышно исчезла за бамбуковой завесой, что отделяла подсобные помещения от остального мира. Чуть позже, когда гостеприимный духан исчез за серпантином поворотов, Корсун непривычно тихо, словно для самого себя, сказал: 

- Девочка-то глухонемая. Я сразу понял. У моей двоюродной сестры та же история, - и, уткнувшись в окно, больше не произнес ни слова. 

Загадочный мир Гумисто 

Это река, точнее, речка. Небольшая и горная, со всеми признаками тех особенностей, которые присущи водным потокам, проистекающим с ледяных вершин, сверкающих загадочностью, от которой и глаз не оторвешь. 

Чаще спокойная, несущая в море медленно тающие снега, но когда в горах выпадают ливни, вспухает, как загривок кавказской овчарки, и тогда держись! 

Гумисто резко меняет звуковой образ, начинают звучать раскаты, у любого вызывающие чувство тревоги. Потоки, накапливаясь перед заторами, по горным складкам, как гигантским желобам, обрушиваются в низину мутной, пузырящейся лавой, где павшие стволы таранят все живое и сущее без жалости и вдрызг. Весь этот ужас многорусловыми потоками несется в море, окрашивая его в серые и глинистые тона. 

Однако как раз в этих рисковых местах расположена турбаза с уютными дощатыми домиками, а чуть ближе к подножью гор - старинный каменный мост, что помнит еще «железные потоки» Гражданской войны. 

Переправа открывает путь в Сухуми - или Сухум, как иногда называют столицу Абхазии, в принципе небольшой город (сейчас не более 70 тысяч жителей), но всегда с немалым количеством проблем, прежде всего межнациональных. 

Впервые я попал в Сухуми летом семьдесят пятого года, когда ни внутренне, ни тем более зримо не ощущались подобные трудности. По крайней мере мне, журналисту, приехавшему по случаю сбора участников штурма рейхстага, удостоенных звания Героя Советского Союза. Их пригласил Мелитон Кантария, один из самых уважаемых людей республики, вечный депутат Верховного совета. Он превратил приезд своих боевых товарищей в праздник, когда на улицы Сухуми вышли все: от величественных аксакалов в папахах и бурках до пионерских дружин в полном составе. 

Мелитон Варламович источал высший уровень знаменитого кавказского гостеприимства. Мы тогда с кинооператором Витей Воробьевым, самым мастеровитым на Краснодарской студии телевидения, снимали фильм о Степане Неустроеве, командире батальона, что первым ворвался в рейхстаг и тем самым обессмертил свое имя. 

Степан Андреевич долго жил в Краснодаре, и я с ним, несмотря на разницу в возрасте, дружил и довольно часто встречался. Он и пригласил нас на ту встречу, которая, в сущности, оказалась последней, когда они, прославленные ветераны, собрались вместе. Если мне память не изменяет, не было только Михаила Егорова, в то время он уже был неизлечимо болен. 

Неустроев тогда приблизил меня и Виктора к своим легендарным однополчанам, причем настолько близко, что снимали их в самой домашней обстановке. Мы приезжали рано утром с турбазы Гумисто, где квартировали, к месту их проживания на бывшей даче Сталина и ждали, когда они выйдут к завтраку. 

Подъезжал Кантария, и вот один за другим они рассаживались вокруг большого круглого стола, милые домашние старички, подначивающие друг друга шутками-прибаутками, совсем не похожие на прокаленных солдат, что ставили последнюю точку в самой страшной войне, которую знало человечество. Старость их уравняла, и начальников, и рядовых, но солидный, по-прежнему весомо рокочущий басом Василий Митрофанович Шатилов и в цивильном не терял генеральской стати. Это он был командиром той самой 150-й стрелковой ордена Кутузова 2-й степени Идрицкой дивизии, чье обозначение прославлено на Знамени Победы. 

О войне они не говорили совсем. Больше о текущем: здоровье, детях, внуках, рыбалке, пенсиях, дачных заботах. Но когда надевали мундиры и выходили в народ, тот немел от обилия золотых звезд. Мелитон представлял их на главной площади под гром аплодисментов после каждого имени: Герой Советского Союза командир дивизии генерал Шатилов; Герой Советского Союза командир полка полковник Зинченко; Герой Советского Союза командир батальона капитан Неустроев; Герой Советского Союза командир роты капитан Самсонов; Герой Советского Союза командир роты старшина Сьянов. 

Мелитон светился от счастья ярче, чем его золотая звезда, и любому, кто тогда был на улицах залитого солнцем Сухуми, в том числе и мне, казалось, что так будет вечно. Увы! Когда за пять дней до нового 1993 года в московской больнице в возрасте 73 лет скончался Мелитон Варламович Кантария, то его похоронили на дальнем подмосковном кладбище, поскольку Абхазия пылала в межнациональном костре. Через год прах героя уже не существующей страны перевезли в село Джвари, где он появился на свет в 1920 году. Не нашлось ему места в сухумском родовом захоронении и по сию пору. 

А живописная речка Гумисто, запечатленная в десятках тысяч фотографий о счастливом пребывании в гостеприимной Абхазии, Мекке советского туризма, в начале девяностых годов стала называться Гумистинским фронтом. 

Наша милая турбаза, где мы со своим желтеньким фургоном «02» счастливо прожили целую неделю, сгорела даже без пепла. Страшно сказать, от ударов залпового огня. Гумисто при очередном половодье остатки унесла в море. Батарея реактивных минометов лупила по прекрасному Сухуми так же, как по Берлину, который с самоотверженным героизмом штурмовали солдаты десятков национальностей, спаянные, как мы думали, навеки. Оказалось, это совсем не так! Средневековье возвращалось на нашу землю националистическими и религиозными войнами, и сразу, как видите, на уровне батарейного огня... 

Но это еще будет, а пока мы размещаемся возле журчащей Гумисто в удобном двухкомнатном домике, поскольку две бутылочки пепси-колы приятно изумили пожилую усатую даму, коменданта по размещению Розу Артемовну, которая к тому же училась в Краснодарском педучилище. По этой причине наше авто тут же заняло подобающее место - прямо на директорской площадке. 

Вообще, машина с кубанскими номерами вызывала в те времена в Абхазии благожелательный интерес, поскольку, оказалось, немало людей училось в краснодарских вузах, особенно на юридическом факультете университета. 

- Много дешевле, чем в Тбилиси, - объяснял нам Шота - наш общий приятель, который в Сухуми стал народным судьей. Его жена, Александра, статная красивая казачка из-под Армавира, которую Шота присмотрел на практике в Гулькевичах, в мандариновом саду накрыла обеденный стол. 

- Я, хлопцы, - смеясь, рассказывала, - осуществляю тут кулинарную экспансию, поэтому на первое - борщ, на второе - голубцы, а на третье персиковый компот. Шота уже привык. Ах, какие тут персики! Это моя слабость, - и она поставила рядом со столом корзину роскошных плодов. Шота же принес из погреба кувшин вина. 

Продолжение следует