Путешествие по розовым облакам

Краснодар, 23 декабря – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».

Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор, известный кубанский писатель Владимир Рунов, не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги.

Продолжение. Начало в № 40 (441) 

Пасенюк был романтиком и бродягой в одном флаконе с внешностью джеклондонского старателя, абсолютно лишенный фанаберии, хотя член Союза писателей - один из давних и заслуженных. Книги его, особенно для юношества, шли нарасхват. 

- Чего валяетесь на бабкиных перинах! - корил нас, особенно когда Корсун тащил из гастронома очередную сетку «Жигулевского». - У вас же машина. Мне бы ваши годы да вашу прыть, я ни минуты не сидел бы в этих замшелых стенах. На курсах при Литинституте наш семинар вел Константин Георгиевич Паустовский. Он иногда приносил пачку рукописей и читал главы из нового романа. Собственно, даже не романа в буквальном смысле этого понятия, а многосюжетной повести о собственной жизни. Она уходила за рамки закрученных приключений молодого человека, которого судьба выбрала жить в самое раскаленное время. Помню, как тихим, совсем непубличным голосом он вел нас по хлябям первой трети века-волкодава. 

Пасенюк вдруг задумался, а потом вышел за дверь. Мы слышали, как он о чем-то говорит со смотрительницей дома Калерией Михайловной, выполнявшей обязанности от кастелянши до библиотекаря. Вернулся с потрепанной книгой и, усевшись, стал искать нужную страницу. 

- Ага! - буркнул под нос. - Нашел. Вот что читал нам Паустовский зимними вечерами в нетопленых аудиториях Литинститута. Слушайте: 

«...Засыпая, я думал, что, судя по началу, не стоит ждать от Кавказского побережья ничего особенного. Но утреннее мое пробуждение оказалось почти феерическим. 

Я проснулся и долго лежал, не открывая глаз, ощущая у себя на лице чьи-то теплые ладони. От них пахло цветущей мимозой. 

Это был, конечно, утренний бриз. Он заполнил каюту, лениво бродил по ней и прикасался ко всему, что попадалось ему на пути, в том числе и к моим щекам. 

Сквозь полусон я вспомнил, что вот уже пятый день не брился и наверняка исцарапаю своей щетиной эти милые ладони. Мне стало стыдно, я решил тотчас побриться и, должно быть от этого, окончательно проснулся. 

Позвонила якорная цепь. С палубы доносились обычные портовые возгласы: «Вира, чертов банабак! Майна помалу!» Наконец я открыл глаза. За иллюминатором блистало нестерпимое солнце, занявшее половину неба и половину моря и как бы приблизившееся к земле. В его победоносном свете качалась снаружи живая стена роскошной растительности. 

На нее то тут, то там были брошены разноцветные мазки из киновари, чистейших белил и охры. Я закрыл глаза, помотал головой и, снова отрыв глаза, убедился, что это не мазки масляной краски, а разбросанные по листве незнакомые цветы. 

«Что это? - спросил я себя и сел на койке. - Мираж? Или остров Таити? Или райские острова Самоа?» 

Нет, это не было ни миражем, ни островом Таити, ни галлюцинацией после мрачной ночи. Я услышал за иллюминатором хрипловатый голос второго помощника капитана. 

- Ни-ко-го! - сказал он решительно. - Никого не спустим на берег. Ясно? Хоть самого Шолома Алейхема. Приказ правительства Абхазской Республики! Точка! Так что можете полюбоваться Сухумом с палубы и не полировать себе кровь. Еще, даст бог, поживете на свете и увидите все, что вам надо увидеть, и даже то, чего вам совсем не надо бы видеть. 

Я быстро оделся и вышел на палубу. Блеск медных пластинок, набитых на ступеньки трапа, ослепил меня. Короткое головокружение заставило схватиться за поручни. 

С берега наплывали терпкие запахи, сливаясь с чуть ощутимым шелковистым веянием роз. Запахи то сплетались в тугой клубок, сжимая воздух до густоты сиропа, то расплетались на отдельные волокна, и тогда я улавливал дыхание азалий, лавров, эвкалиптов, олеандров, глициний и еще множества редких и удивительных по своему строению и краскам цветов. 

Я решил сойти на берег в Сухуме, чего бы это ни стоило. И не только сойти, но и остаться здесь. 

Мне казалось, что если я сойду, то сбудутся мечты моего детства. Мечты о том, чтобы, на худой конец, хотя бы прикоснуться к ворсистым стволам кокосовых пальм, к изумрудной коре бамбука - всегда холодной и глянцевитой, к земле, розовой от кораллового песка...» 

Пасенюк оторвался от текста и взглянул на нас, замерших в позах, в которых застала его декламация. 

- Я хорошо помню, - сказал он, - как Паустовский время от времени откладывал страницы и сморкался в большой носовой платок. Думаю, причина была не в насморке. Он слыл ностальгирующим человеком, и воспоминания, видать, трогали самое обостренное - память. Когда я писал книгу «Съешьте сердце кита», испытывал то же самое. 

Мы потрясенно молчали под воздействием невысокого щуплого человека с седой бородкой на лице, так и не потерявшего северной прокаленности. Пасенюк отложил книгу и, закурив, спросил хриплым шкиперским голосом: 

- Ну и че сидим? 

Той молодецкой бесшабашности, когда в минуты седлали «вятки», у нас, конечно, осталось не так много, но тем не менее. 

- А что если вот так сразу рвануть на Батуми? - возопил Миша. - У меня там друг сердечный Анзор. Зовет постоянно. 

- О, это интересно! - сказал Корсун. - Там же гастролируют Польди. 

- Батюшки! - вскричал я. - Ты опять за свое. 

- Да ладно вам, - умиротворенно ответил Валька. - Я это так, между прочим. Все, едем, заводи, Володя, «цыпленка». 

Легко сказать - заводи! Сегодня, в век повальной автомобилизации населения России, проблемного, кроме одной - горючего, валом. Цена, конечно, кусается, но жить пока еще можно. 

Бывшие командиры социалистической нефтедобычи в мгновение превратились из первопроходцев в эффективных пользователей, то есть олигархов, иными словами, нефтешейхов, как на Аравийском полуострове. С той только разницей, что там монархи с народом делятся, а наши потомственные пролетарии, ленинские стипендиаты и комсомольские активисты народ пользуют, как тот крепостной, что, выкупившись на деньги, украденные у разорившегося и спившегося помещика, держит все село за горло железной дланью бессердечного мироеда. 

Воскрешая достославные советские времена, я иногда вспоминаю закрученные шланги на бензоколонках и систему добычи горючего для личного авто, где было много такого, что определялось понятием «хищение». А эти объявления на окошках кассы бензоколонок! «Только участникам ВОВ по двадцать литров». ВОВ - это Великая Отечественная война, после которой уже прошло тридцать три года. 

Выручил, как всегда, Мелконян. Он прикатил на инвалидной коляске дедушку Барсега, вкривь и вкось увешанного медалями. Торопливо гремя канистрами, мы под него стали цедить бензин, чтобы, как минимум, доехать до Поти, где у Корсуна жил однокурсник, племянник Мелитона Кантарии, героя штурма рейхстага. Словом, наутро третьего дня и покатили: я, Мишка и Корсун. Сразу за рекой Псоу начиналась Грузия. Еще союзная республика, с вкраплением Апсны, то есть Абхазии, с которой спустя десяток лет все и начнется... 

Я забыл сказать, что в том же году на Новороссийском пивзаводе стали выпускать невиданную для советского народа и окутанную тайнами составных реагентов пепси-колу. Тогда в очередной раз СССР пытался подружиться с Америкой. Мы шумно радовались совместному полету наших и американских космонавтов на корабле «Союз-Аполлон», сигаретам под таким же названием и вот, наконец, пепсиколе, которой были завалены сочинские прилавки, маленькими фигурными бутылочками с характерным лейблом. 

Запасливый Валентин заставил нас купить два ящика, которые мы водрузили на багажник крыши фургона и не прогадали. После этого по всему грузинскому побережью чувствовали себя как нечто среднее между совладельцами фирмы «Пепси-Кола» и представителями Министерства внешней торговли. До Грузии пепси еще не докатилась, поэтому пара бутылочек «колы» на стойке администратора гостиницы решала любые проблемы. 

Кроме того, Корсун накануне в Геленджике приобрел несколько вьетнамских соломенных конусообразных шляп. Когда предстал перед нашим взором, немедленно был возведен в ранг вьетнамского партизана, этакого верного воина дядюшки Хо. 

Так вьетнамцы любовно звали своего вождя Хо Ши Мина, старенького дедушку с длинной седой бородой звездочета. Он ходил босиком, спал на циновке, питался в сутки горсточкой риса и неутомимо боролся с американцами. Понятно, что с нашей помощью в виде противовоздушных ракет, которыми от всей души колотили штатовские бомбовозы, нещадно сжигавшие напалмом маленький несгибаемый народ, мужественно выживавший в бесконечных джунглях. 

Вьетнамцы, видать, оценили советскую помощь и в то лето завалили пространство от Геленджика до Анапы чем могли. Такими шляпа ми, например. В таком изобилии, что все курортники стали похожи на солдат дядюшки Хо. 

Один сильно пожилой краснодарский писатель настолько воодушевился этим, что на встречах со школьниками стал рассказывать, как вместе с вождем вьетнамского народа пробирался сквозь джунгли «тропой хошимина», присутствовал при допросах американских летчиков, сбитых советскими ракетами, ездил на болотных буйволах, спал в противомоскитных сетках и прочей экзотике, от которой у школьников блестели глаза и горели уши. 

Слухи об этих рассказах достигли партийных органов, из которых они не без изумления узнали, что в рядах краевой партийной организации, оказывается, находится человек, лично знающий товарища Хо Ши Мина. 

Писателя пригласили в отдел пропаганды и агитации, чтобы уточнить детали: «Что, где и когда?» 

- Филарет Игнатьевич, а когда вы последний раз были во Вьетнаме?

 - Я там вообще не был, - последовал более чем простодушный ответ. 

- То есть? А с товарищем Хо Ши Мином где познакомились? 

- Я его, к сожалению, никогда не видел, - Филарет Игнатьевич изобразил на лице неподдельную горечь. 

- Откуда тогда эти воспоминания, которыми вы широко делитесь с пионерами? 

- Это творческий вымысел, - Филарет огладил окладистую бороду и с видом большущего художника сказал, - я творец, дорогие товарищи! Многие ситуации воссоздаю во имя утверждения торжества интернациональной дружбы с народом Вьетнама. Мое якобы участие в этом придает событиям необходимую достоверность. 

- Да, но вы так живописуете свое личное присутствие там, что впору представлять вас к правительственной награде, - включился в разговор подошедший заведующий отделом.

 - Это будет справедливо, - не моргнув глазом ответил Филарет. - Школьники, восприняв меня как участника борьбы вьетнамского народа за свободу и независимость, вполне возможно, завтра встанут в строй борцов с американским империализмом. 

- Да, но… - замялся завотделом, - они могут быть разочарованы, узнав, что многое из рассказанного вами придумано, тем более общение с одним из активно действующих лидеров мирового коммунистического движения. 

- А вы что, собираетесь меня разоблачать? - вскинулся Филарет. - Сделайте милость! Заодно и расскажите, что никакого штурма Зимнего дворца вообще не было. Вы знаете, например, что ворота, по которым лезут матросы, пытаясь попасть в царскую обитель, придумал Эйзенштейн. 

- Да, но он нигде не утверждал, что принимал участие во взятии Зимнего дворца, - подал голос кто-то из крайкомовских товарищей. 

- Правильно! - охотно согласился местный классик. - Когда в Петрограде происходили означенные события, которые впоследствии были названы Великой Октябрьской социалистической революцией, Сереженьке Эйзенштейну было около двадцати лет. Мамаша их, Юлия Ивановна, разойдясь с мужем, жила в Петербурге, куда сынок частенько наезжал из родной Риги, от своей бабушки, купчихи первой гильдии Ирады Лукиничны Конецкой. Он ведь был абсолютно чуждый революционной среде человек, к тому же царский прапорщик. Добавим, во время Первой русской революции в 1905 году вместе с папой и мамой удрал в Париж и там прекрасно себя чувствовал, опираясь на бабушкины деньги. Так что, чего ради он пошел бы на Дворцовую площадь, тем более семейно изнежен и крайне развращен удовольствиями телесного свойства. Я же в то время в составе отряда Красной гвардии Петроградской стороны с винтовкой в руках охранял мучные склады от набегов контрреволюционной сволочи. 

Наконец завотделом сообразил, что разговор приобретает опасный поворот и начал пятиться, пообещав настырному Филарету помощь в издании его романа о партизанском движении на Кубани. 

Всю эту историю я слышал от моего исполкомовского коллеги Кости Дроздова, который в ту пору был инструктором крайкома партии и принимал участие в беседе с Филаретом. 

- Ну а с романом как? О партизанах, - спросил Мишка. 

- Ничего не получилось! - ответил я. - Там был свой штатный романист, всем известный Петр Карпович Игнатов, официально утвержденный лидер партизанского движения на Кубани. Если следовать описанным им доблестям, то у него в отряде бойцы ловили немецкие самолеты. Переплюнуть этакое казалось невозможно даже такому фантазеру, как Филарет. 

- Батюшки! Это как? - открыл рот Корсун. 

- Очень просто! Смекалистые ребята Бати, так называли Игнатова, сгибали две осины, растягивали меж них рыболовную сеть, и когда самолет пролетал, деревья отпускали. Немец туда как зазевавшийся стриж и попадался. 

- Да это прямо как у барона Мюнхгаузена! - заключили мы диалог общим удивлением, особенно от романов канонизированного писателя Петра Карповича. 

- Не сделать ли нам, друзья, привал. Тем более уже обеденное время, а впереди я вижу вполне симпатичное заведение, похожее на духан, что в переводе с грузинского означает трактир, - предложил Архангельский под общий вздох одобрения. 

Продолжение следует