Краснодар, 16 декабря – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».
Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя.
Автор, известный кубанский писатель Владимир Рунов, не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги.
Продолжение. Начало в № 40 (441)
Что ж произошло? Оказывается, пребывая в глубокой тоске, старший матрос Чубук по этой самой причине созерцал беспокойное от волнения морское пространство и вдруг углядел оголовье неизвестного перископа, появившегося буквально на несколько мгновений.
Отринув швабру, он пулей помчался до командирской рубки: «Так, так!»
- Ну, гляди, ежели что! - пригрозил Бурцев и прямо с мостика стал рассматривать горизонт, но уже в бинокль. Вдруг в окулярах что-то такое-этакое мелькнуло. Стал разглядывать, и точно - перископ!
И пошло по эфиру молнией предупреждение всей эскадре: «Боевая тревога! Всем наверх! Враг подслушивает, да еще и подсматривает!»
- Это какая-то натовская сука к нашим ребятам подбирается! - гремел Бурцев, пока еще капитан-лейтенант. - Бунчук, че стоишь? Займи боевой пост! Вину искупил. Но обедать все равно будешь как китаец.
После увольнения на факультет журналистики Московского университета его приняли почти без экзаменов, поскольку в характеристике, что привез на бланке начальника политуправления Краснознаменного Черноморского флота, значилось всего несколько слов. Но каких!
«Проявил мужество и отвагу по защите завоеваний социализма».
Декан, легендарный Засурский, при каждой встрече Володьку выделял особо, тем более после этакого поступка еще на флоте его приняли в партию. Для факультета журналистики, набитого расслабленной столичной порослью, это был знак качества и обещание гарантированной успешности в послевузовской профессиональной деятельности.
Но, честно говоря, второй подобной удачи, тем более в поиске вражеских перископов, у него больше не случалось. Зато иных происшествий, сильно похожих на потерю корабельных кастрюль, - сколько угодно. По этой причине от него довольно быстро избавились в главной краевой газете, в результате чего мы оказались в одном кабинете, на так называемых тупиковых должностях, откуда хода нет ни в какую сторону, кроме как обратно на улицу. Правда, для крайних случаев условий особых и не было. Все однообразно - в восемь утра пришел, в шесть вечера ушел. И так круглый год, с вычетом месячного отпуска.
Но радости, однако, случались. Володька, например, получил квартиру, а я купил новую машину, причем с выбором. Однажды на своем, уже изрядно потасканном, но по-прежнему ярко-зеленом «ноль первом» я подвозил нашу профсоюзную активистку Светлану Бердянскую, неукротимую и горластую, словно вышедшую из песни «Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодой». На субботниках она всегда визгливо заводила всех оглушительными куплетами:
Жила бы страна родная –
И нету других забот.
- Че у тебя машинешка такая старая? - вдруг спросила меня.
- Какая есть! - буркнул я.
- Давай, зайди сегодня ко мне, мы фонды на пять штук получили. Выберешь себе, а то ездишь черти на чем, только фирму позоришь. И цвет какой-то колхозно-огуречный.
Для начала я онемел и, округлив глаза, уставился на Берданку, как меж собой мы ее часто называли.
- Давай, давай, заходи! - сказала она, хлопнув дверцей моей «машинешки». - Сегодня и примем решение. У нас как раз заседание местного комитета.
Через неделю я приехал к Корсуну на новеньком желтом, как яичный желток, жигулевском фургоне, который значился как «двойка», или «02».
Валька обнюхал всю машину, пахнущую резиновой свежестью и еще чем-то неповторимым, что свидетельствовало о невыразимой удаче обладания новехоньким авто. Ничего еще не надо менять: скаты, распредвал, крестовины, опоры и прочую автохрень, за которыми приходилось бегать высунув язык и кланяться в пояс начальнику автоцентра, величественному, как король Саудовской Аравии, и крайне надменному в общении товарищу Борщеву, который загадочным образом вышел на ту хлебную должность прямо из управдомов. Правда, как раз в том доме, где жил Тарада, что открыл счет кубанским лиходеям.
- И куда же мы на ней поедем? - мечтательно протянул Корсун. - Ты знаешь, мне такая больше нравится. Я помню, в Сокольниках проходила американская выставка. Это когда первый раз во ВГИК поступал. Так вот там я увидел автофургоны и подумал: если стану оператором, обязательно таким обзаведусь. Взгляни, какой багажник! Туда же сколько чего можно напхать! Знаешь, именно на такой машине надо путешествовать. Помнишь, как в том кино?
Мы очень любили художественный фильм нашей юности, который назывался «Верные друзья». Впервые я смотрел его в лучшем кинотеатре Хабаровска под наименованием «Гигант». Валька же в скромном желдорклубе Белореченска, где жил с мамой и бабушкой. Это была картина о путешествии на плоту трех закадычных друзей детства. Да и играли в ней любимые актеры: Василий Меркурьев, Борис Чирков, Александр Борисов - все народные артисты СССР.
Захватывающий сюжет на фоне милых нелепостей, которые происходят с героями фильма, в нынешней жизни академиком, известным хирургом и коневодом.
Наконец через много лет от детства на Яузе судьба их свела на том плоту, который плывет себе по изумительной среднерусской реке, среди вольных пейзажей, маленьких городов, населенных добрыми работящими людьми. Лет десять, как закончилась война, а следов ее уже и в помине нет.
И тут один из главных героев берет гитару, и над темнеющей от сумерек излучиной звучит романс, который пела после этого вся страна:
Что так сердце, что так сердце растревожено,
Словно ветром тронуло струну.
О любви немало песен сложено,
Я спою тебе еще, еще одну...
Правда, нашу восторженность по этому поводу всегда осаживал Блудник, время от времени впадавший в мрачность:
- Ну и что эта пастораль вас так расслабляет? Ведь и слова правды в ней нет! А ну-ка, в те времена на этаких бревнах попробуй поплавать. Возле первого режимного объекта выловят, да еще по шее надают. Тоже мне, красные шапочки! Знаете ли вы, что такое сталинский паспортный режим, когда все село сидело со справкой? - и понес, понес, понес опять «царя в солдаты».
- Какой же ты злодей, Сима! Все время стремишься песню испортить, - загалдели мы, наполненные молодым оптимизмом.
- А знаете ли вы, что тот самый Галич, что написал сценарий к этому фильму и еще к нескольким таким же киносказкам на темы абсолютного человеческого счастья в стране победившего социализма, сам был на большом крючке у КГБ? - Блудник, как всегда, торжествующе оглядел нас, с его точки зрения чрезвычайно поверхностных людей, реагирующих только на яркий цвет и громкий звук.
- То есть?
- Вот тебе и то есть! Он ведь известный ниспровергатель. А ну-ка, дай гитарку. Спою вам кое-что из его репертуара, чтобы спустить с неба на землю. Сима пел редко, особенно после того, как перестал пить, но голос у него был почти зековский, с хрипотцой, проникающей в самую душу:
...Я подковой вмерз в санный след,
В лед, что я кайлом ковырял!
Ведь недаром я двадцать лет
Протрубил по тем лагерям.
До сих пор в глазах снега наст!
До сих пор в ушах шмона гам!...
Эй, подайте ж мне ананас
И коньячку еще двести грамм!
Облака плывут, облака,
В милый край плывут, в Колыму,
И не нужен им адвокат,
Им амнистия - ни к чему...
Я и сам живу - первый сорт!
Двадцать лет, как день, разменял!
Я в пивной сижу, словно лорд,
И даже зубы есть у меня.
И по этим дням, как и я,
Полстраны сидит в кабаках!
И нашей памятью в те края
Облака плывут, облака.
- Ну как? - взяв последний аккорд, Блудник испытывающе оглядел честную компанию, то есть нас.
- Я думаю, тот человек плохо кончит, - мрачно заключил Корсун. - Почему? - спросила его новая пассия, администратор цирка Земфира Польди, крашеная настолько, что невозможно было определить ее реальный возраст. Ее мама, тоже Польди, до старости дрессировала собачек, а сейчас вахтером сидела в цирковой гостинице, где мы иногда выпивали в обществе артистов.
Это была единственная гостиница в городе, где после двадцати двух часов посторонних не выгоняли на улицу и сквозь пальцы смотрели на разнополых постояльцев в одноместном номере. Во всех других кидались, словно мы были вражеские лазутчики, только-только на коровьих копытах перешедшие государственную границу.
- Так почему он плохо кончит? - снова спросила Зифа (мы ее так для удобства называли), до упора распахивая накладные ресницы.
- А потому, голубка моя, - вздохнул Блудник, - что комфортно жить в брехне могут только лавочники или парикмахеры. А Галич пытался расщепить самого себя между угодливой ложью и душевными метаниями. К сожалению, это никогда добром не кончалось. Вот мои друзья, - он показал на нашу сплоченную троицу, - замечательные люди. У них на этот счет есть волшебный оберег - фига в кармане. Поэтому всегда в радости и довольствии, потому как живут данностью и этим счастливы.
- Слушай, Сима! - Корсун помялся в размышлениях, видать, чтобы не обидеть с каждым годом все более чувствительного Блудника (трезвость ему дорого обходилась). - Давай побережем мою новую девушку от этих размышлений, тем более что ты, как всегда, прав.
Увы, но Блудник, действительно, обладал некой способностью предсказывать будущее, правда, на уровне карканья. Галич, пытавшийся усидеть на двух стульях, в конце концов был распнут и единодушно изгнан отовсюду: из союзов писателей, кинематографистов, театральных деятелей, а в итоге - из родной страны. Больной, с грошовой пенсией, лишенный гражданства, обремененный грузом дружно организованного общественного презрения, покидает СССР и после скитаний по Европе оседает в Париже - месте, где часто исчезали русские тела и души, загадочно и без всякого следа. Советские спецслужбы еще с довоенных времен чувствовали себя тут почти как дома. Белых генералов похищали, да так, что те словно в небеса воспаряли. Кутепова по сию пору ищут. То же произошло и с Галичем. Он гибнет в собственной квартире от удара электрическим током при попытке включить только-только купленную акустическую систему, якобы перепутав выключатели. Странно все это, тем более что когда-то в театре Арбузова начинал дежурным электриком и осветителем.
Много лет спустя я был на его могиле на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем, где покоится самая знаменитая часть русской эмиграции. Постоял у черной плиты, увенчанной мраморным крестом, с грустью вспоминая облака, что силой его воображения плыли над замороженными северными землями - средоточием теней узников без всякой вины.
Вспомнил заодно и ту милую кинокомедию, продолжавшую, несмотря ни на что (увы, при полном забвении самого Галича) согревать сердца зрителей новых поколений самым драгоценным человеческим даром - дружбой, пронесенной через всю жизнь.
- Вот что, братцы! - подвел итог нашим спорам Архангельский. - Володькину машину будем обмывать в Сочи. Там есть дачка писательницы Дмитриевой, где я арендую самую большую комнату. Еще до войны она завещала ее Союзу писателей. В субботу всех жду. Мы с Аркашкой Мелконяном собрались ловить барабулю. Уверяет, что сезон в разгаре.
Как раз начинался мой отпуск, и он чудесным образом совпал с завершением «золотого периода» брежневского застоя, когда без всяких проблем можно было еще ехать в любую сторону большой и сонной страны под названием Советский Союз. Так уж получилось, что желтый, словно новорожденный цыпленок, жигулевский фургончик нежданно-негаданно понес нас по маршруту, который через десяток лет (страшно сказать!) будет перерезан границами и даже траншеями, опутанными колючей проволокой с пулеметными гнездами, а самое главное, массой претензий «братских народов» друг к другу. Как оказалось, страна только выглядела сонной, накапливая раскаленную лаву в глубинах сознания. Извержение, случившееся в последнее десятилетие двадцатого века, было очень похожим на гибель Помпеи.
Дача Дмитриевой оказалась старым бревенчатым домом, погруженным в какой-то замшелый сырой овраг. Откуда только взялся в центре Сочи? По причине отсутствия элементарных удобств Союз писателей отказался размещать тут на отдых взыскательных столичных литераторов, к тому же склонных в подобных случаях к обидам на всю жизнь, как в фильме о коте домашнем средней пушистости, поэтому передал помещение в ведение Краснодарского отделения. Тем более почти все кубанские писатели тех лет и без того благодарно воспевали все, на что им указывал отдел пропаганды крайкома партии, а уж тем паче советское правительство.
Мы застали там как раз того, кто входил в понятие «почти», замечательного человека Леонида Пасенюка. Прежде чем заняться литературой, он прошел фронт, рыбацкие путины на Дальнем Востоке, Командорские острова, где осмотрел все, до последней бухточки. Да и Камчатку тоже.
Вечерами усаживал нас перед растянутой простыней на стене и показывал цветные диапозитивы, снятые на скалах Командор, Курил, Чукотки.
Продолжение следует
За всеми важными новостями следите в Telegram, во «ВКонтакте» и «Одноклассниках»
