Путешествие по розовым облакам

Краснодар, 18 ноября – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».

Книга увидела свет в 2017 году. 

Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор, известный кубанский писатель Владимир Рунов, не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги. 

Продолжение. Начало в № 40 (441) 

Довоенные репрессии «железного наркома» стальным скреблом прошлись по станциям и предприятиям Свердловской железной дороги, и на опустевшие командные должности стали назначать молодняк, только-только с институтской скамьи. Таким образом отец оказался ко времени и к месту. Во-первых, потому, что из генерации новой советской технической поросли, вовторых, имел высшее специальное образование, к тому же социальное происхождение более чем подходящее, родом из нищей станицы. Сирота гольная, поскольку матери не помнил, а отец в Гражданскую умер от тифа на крыше поезда на руках мешочников, когда ехал к сестре в Новоалександровск, чтобы хоть как-то выжить от голода. 

Город Нижний Тагил и тогда входил в систему особой заботы партии и правительства, поскольку на окраине достраивалось самое большое предприятие мира (сейчас тоже) - Уралвагонзавод. Главной его продукцией были танки, которые железная дорога обязана была вывозить без всякой задержки. Страна укрепляла свою обороноспособность, и танковый поток с Урала с каждым месяцем нарастал. 

Из того времени я помню только страшенные морозы и клоуна Юрия Дурова, который катался по манежу нижнетагильского шапито на раскрашенной тележке, запряженной поросенком. Мне было четыре года, но я и тогда был немало удивлен, поскольку по горбатым нижнетагильским улицам вереницами тащились конные подводы, а свиней до того я не видывал вовсе и даже не предполагал об их существовании. 

Отец вспоминал Нижний Тагил, поскольку там ему Каганович лично вручил первую награду - значок «Ударнику сталинского призыва». Как я понимаю, по тем временам это было круто, своего рода некий знак доверия партии. Начало войны я не помню, но хорошо помню, как зимой сорок второго года отца отозвали с фронта, где он служил начальником прифронтового депо. Отцовские паровозы доставляли грузы к передовой, обратно везли раненых и эвакуированных. Немцы бомбили эти составы со свирепостью маньяков, хотя знали, что обратно по большей части ехали люди, что вырвались из ленинградской блокады. Будучи уже на пенсии, он однажды вспомнил, как сопровождал тело Ленина в Тюмень. 

- Собственно, я и не знал, что это был Ленин. Сказали, особо важный литерный груз, - вспоминал отец. - Я немало удивился, обычно литерные шли с востока на запад: войска, оружие, топливо, а тут при таких строгостях в обратную сторону, то есть на Восток. Начальник дороги лично приказал быть рядом с паровозной бригадой, чтото вроде контролера. Там же охрана вооруженная, районный начальник МГБ. Никто ничего не говорит и не спрашивает, а наше дело путейское. Так от Камышлова и до Тюмени ехали без остановки, стрелки на всех станциях и переездах зашиты. 

- Это как? - спросил я. 

- Забиты намертво костылями, чтобы гарантированно исключить возможность перевода. Только много позже узнал, и то из неясных слухов, что перевозили тело Ленина, которое три военных года находилось в Тюмени.

 Я, к сожалению, не унаследовал ни единого отцовского качества. Более того, чуть ли не с пеленок демонстрировал разного рода противление, капризы и редкую болтливость, причем врал даже без причины. Я не помню, но мама рассказывала, когда меня однажды, четырехлетнего, повели в городской сад (это было за месяц до начала войны), где была возведена парашютная вышка, и с нее прыгали какие-то отчаянные люди, я устроил истерику с требованием, чтобы и мне дали возможность с нее прыгнуть. 

Позже, уже в Камышлове, что на главном ходу Транссибирской магистрали, где отец руководил крупным депо, постоянно лазил по составам, а однажды прямо со стола в кабинете отца утащил мину, которые складывали после осмотра эшелонов с разбитой техникой. В семь лет уже пытался курить, таскал у матери папиросы и - о ужас! - знал все матерные слова. 

Для папы все это было воистину потрясением, тем более сам он являл образцовый продукт системы: собранный, дисциплинированный, без всяких сомнений убежденный в правоте руководящей идеи, не допустивший ни единого отступления от морально-нравственных постулатов, диктуемых уставом партии. 

К тому же в итоге крупный руководитель железнодорожного транспорта, закончивший карьеру на должности начальника отделения Северной железной дороги, охватывающей Владимирскую, Горьковскую и Костромскую области, с дислокацией в городе Иваново, где долгое время был и депутатом облсовета, и членом обкома партии. 

По рассказам сослуживцев, отец считался человеком очень знающим, но жестким и властным, а главное, кристальной честности. Я думаю, если бы партия состояла из таких людей, как Виктор Ильич Рунов, она бы и сегодня руководила страной. 

Но он, безусловно, оказался белой вороной в генеральских погонах, поэтому доживал век в Пашковке, в хрущевской двухкомнатной квартире, исключительно на свою персональную пенсию республиканского значения - это 120 рублей в месяц плюс бесплатная путевка в санаторий раз в году. 

Отступление от своих принципов папа допустил под моим нажимом, и то однажды, когда уходил на пенсию. Ему, как обладателю знака «Почетный железнодорожник», полагались определенные преференции, и я уговорил его помочь мне купить автомашину. Он долго упирался, но я давил изо всех сил. На его удивление, начальник дороги без всяких препятствий его заявление подписал. Предлагал даже «Волгу», но отец замахал руками, и мы ограничились «жигулями». После этого я наконец на радость тещи оставил навсегда все свои увлечения мотоциклами и приехал однажды в студию телевидения на сверкающем лаком, зеленом, как ранний помидор, автомобиле, который в народе сразу назвали «копейкой». 

Это надо было видеть реакцию! Студийный люд вообще подвержен зависти, особенно при дележке гонораров или каких-либо иных благостей, вечно в заботах, долгах, неприятностях дома, иных трудностях в детском саду, в школе, в домоуправлении, часто связанных с немереным употреблением алкогольных напитков. А тут вдруг молодой и красивый, да еще на новеньких «жигулях», приобретение которых для каждой советской семьи было событием воистину планетарного значения. 

Современный народ вообще этого не понимает. Есть деньги - иди и бери! Нет денег - проси кредит и так далее. Приобретение личного автомобиля практически для любого, тем более рядового советского гражданина, всегда становилось событием почти криминальным, причем обязательно в сопровождении некой будоражащей окружающих историей, начинавшейся с вопроса: 

- Где взял деньги? 

Даже такой пьяница, как Миша Щебланов, прогулявший не одну танковую колонну, вставал в позу праведника. Для меня исключения, понятно, не было, скорее наоборот, поскольку в те времена камеры видеонаблюдения обществу заменяло недремлющее око самих трудящихся. Вал анонимок становился отдохновением и тайным злорадством для тех, кто был лишен такой радости. 

Резон драть глотку, несомненно, был - за новую машину можно было взять на рынке двойную стоимость, поэтому ее приобретение (непременно через организацию) всегда обставлялось разного рода условиями. Прежде всего сбором характеристик с производства, решений парткомов-месткомов, иногда и общих собраний, стажем работы, участием в общественной жизни, наличием наград и, конечно же, благорасположением тех, кто к этой дележке был причастен. 

Более того, только при условии, если организация получала фонды на такие автомобили для реализации среди членов коллектива. Насколько я помню, таких случаев в краевом комитете по телевидению и радиовещанию не было никогда, потому как автомашины по большей части распределялись в производственных коллективах: в колхозах, на заводах, больших стройках, в научных институтах, среди выдающихся спортсменов, ну и, конечно, тех, кто владел ситуацией, то есть органов власти. Хотя там зоркого глаза боялись пуще всего. Даже Медунов, говорят, когда покупал сыну «жигули», за разрешением обращался в ЦК. 

Можно было, конечно, нашему студийному руководству чего-то добиться, походатайствовав в том же крайкоме, но мудрый и не раз битый Василий Иванович этого никогда не делал, так как хорошо понимал, что в лучшем случае выделят одну машину, но при выборе счастливца коллектив взбудоражится до степеней массовых оскорблений, и тогда анонимки пойдут гуще, а главное, выше, где будут поносить прежде его, благодетеля нашего, заодно приписывая, что было и даже не было. Например, повышенное внимание к Ляле Золотаревой, редактору молодежных передач. 

Поскольку считалось, что я приобрел машину левым путем, то естественным образом весь социальный психоз сконцентрировал тогда на себе. Даже доброжелательный Грачев долго и дотошно меня расспрашивал - «что?», «как?» и «почему?». Пришлось изложить ему всю папину биографию, перечислить заслуги и награды, сказать, что он всю жизнь мечтал поощрить сына (то есть меня) за достигнутые успехи в виде чести работать в такой престижной организации, как студия телевидения. Вот сейчас наконец так и произошло! Папа за меня очень радуется. 

В нашей компании это, естественно, обсуждалось тоже достаточно горячо. Прежде всего, конечно, с точки зрения, что именно на машине марки «Жигули» мы наконец совершим путешествие по Военно-грузинской дороге, о чем научил нас мечтать неугомонный Корсун. Почему именно Военно-грузинской? Тому было две причины. Первая: по ней как-то проехали на «Победе» Бароновы. Валентина Андреевна в расцвете своей популярности решила еще раз посетить Тбилиси:

 - Щоб в рожу кое-кому плюнуть! - говорила несколько загадочно. А Саша еще был в поре, когда выполнял любую прихоть своей красавицы-жены. Рассказывал нам о том путешествии, захлебываясь от восторга, хотя человек во многом был сдержанный. 

- Это видеть надо! - говорил, воздавая к небу длиннющие руки. - Оказывается историческое название дороги - Небесное ущелье. Боже ты мой, какая же это красота! Нечеловеческая. 

Он начинал перечислять названия, которые звучали как музыка, полная манящего очарования: Ларс, Степанцминда, Казбеги, Гудаури, Ананури, Жинвали, Мцхета, Крестовый перевал, Арагви, Дарьяльское ущелье. И вдруг стал читать стихи, от которых мороз по коже: 

В ущелье мрачном и утробном 

Аму-Дарьяльских котловин 

Всегда с другим, себе подобным, 

Холодный греется рубин. 

Быстротекущая, как воздух,

 Как жизнь бессмертная, Любовь 

В каменьях, людях, птицах, звездах 

Торопит огненную кровь. 

И никогда я не покину 

Мечту, что мы с тобой вдвоем,

 Прижавшись, как рубин к рубину, 

Тоскуем, плачем и поем. 

Мы замерли, оглушенные и стихами, и самим чтецом - огромным, как Маяковский, но вместо громовых раскатов могучего голоса пронзавший наши сердца непривычной чувственностью. Право же, очень неожиданно для человека, который чаще видит лица, искаженные болью, и не душевной совсем, а самой что ни на есть физической, полученной от удара фейсом об дорогу, а еще краше - об столб. Я говорю о лихих мотоциклистах, к счастью, попавших в животворящие Сашкины руки. Бывало, он их склеивал по кусочкам. 

- Оказывается и вы, Александр Иванович, не лишены впечатлительности, - молвил Корсун, который любил греть внутри себя этакую невозмутимость, хотя оживленность, как, например, в случае с «Одинокой Чмо», пробивала иногда его силой природной непосредственности, которую он, как все коротышки, чаще всего стремился скрыть. 

Хотел казаться загадочным, как большой художник. Считал, что некоторая меланхолия лучше для этого подходит. 

- Да уж! - Саша плюхнулся в продавленное кресло и стал смеяться до слез от произведенного эффекта. - А вы думали, живодер Баронов? Нет, я тоже поэт, только, в отличие от вас, мало реализованный. 

Надо отметить, что нашу компашку, особенно в моторольный период, отличала одна особенность, если не сказать больше - странность. Мы могли в минуты принять решение и, побросав все дела, мчаться куда глаза глядят. Чаще, конечно, в сторону Черного моря, но иногда и на Азовское побережье, в какую-нибудь рыболовецкую бригаду, где у Вальки было множество друзей, которых он завел еще в ранние репортерские времена, оперируя той самой трехглазой «Мечтой». 

Но с появлением машины стали уже поездки продумывать заранее, совершая их реже, но зато продолжительнее. В том смысле, что уезжали много дальше и почти всегда за пределы края. Например, однажды в город Богородицк, что в Тульской области, неподалеку от того места, где в 1386 году произошла Куликовская битва. Корсун, по рекомендации какого-то вгиковского преподавателя, поехал туда в качестве ассистента оператора на съемку имения графа Бобринского. 

Мы с Мишкой увязались и не пожалели. Парковое имение с дворцом оказались больно красивые, в отличие от самого городка, кособокого и полунищего, где в магазинах, окромя хлеба и трехлитровых банок маринованных огурцов, ничего не было. 

Народ в основном лопатился на огородах да с устатку ловил пескарей с уклейкой в речке со странным названием Уперта, которая впадает в Упу, та - в Оку. Ну а Ока, естественно, в Волгу. 

Продолжение следует