Путешествие по розовым облакам

Краснодар, 4 ноября – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».

Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор, известный кубанский писатель Владимир Рунов, не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги.

Продолжение. Начало в № 40 (441) 

Самым удобным видом взятки в любые времена слыл подарок. Хороший и вовремя преподнесенный дар многое расставлял на удобные места, но прежде всего свидетельствовал о формировании той гармонии, когда отношения между верхом и низом, между начальником и подчиненным приобретали характер особо доверительный, окрашенный сердечностью и теплотой. История отечественного подарка, особенно на самом властном верху, являет собой совершенно уникальные образцы человеческого лицемерия, угодничества и, если хотите, коварства. 

В канун 70-летия Л. И. Брежнева дароносцы выстроились в линию, для которой не хватило бы московской кольцевой дороги. Чего только ни несли генсеку: чистокровных жеребцов, сверкающие лаком лимузины, письменные приборы, напоминающие храмовые сооружения Древнего Рима, перстни с коллекционными камнями, охотничьи ружья стоимостью как баллистическая ракета, инкрустированные янтарем старинные сундуки, самовары из чистого золота и прочие редкости. Всех переплюнули якуты. Первый секретарь якутского обкома партии Гаврила Чиряев (тот самый, что впоследствии загадочно помер) преподнес невиданное - драгоценный чорон, национальный сосуд для кумыса. Больше года корпел над подарком лучший косторез страны, народный художник Терентий Амосов, вытачивая из бивня мамонта редкой красоты кубок. Вот как описывают тот процесс люди, видевшие рождение чуда: «Когда закончил работу Амосов, чорон отвезли в Москву на ювелирную фабрику, где лучшие мастера врезали в бивень шесть полярных алмазов изумительной чистоты. Там же отлили из серебра несколько фигурных оправ и обрамили бриллиантами. А между ними и алмазной осыпью в виде роз вставили по два альмандина, алых, как якутский закат, редчайших камня». Все сооружение поставили на три массивных опоры литого серебра и в таком виде поднесли оторопевшему Леониду Ильичу. 

- От чистого, как снег нашей республики, сердца! - сказал тогда, сгибаясь в глубоком поклоне, Гаврила Чиряев. 

После смерти Брежнева чорон отобрали, кстати, вместе с орденом Победы. Отбирали те, кто тоже стоял в поздравительной очереди, перебирая ногами от нетерпения и большущей «любви» к генеральному секретарю. Посчитали, что были допущены серьезные ошибки. Правда, никого из ближнего круга не посадили, да и сажать уже было некого - одаренный и даритель скончались, а вот с остальными разбирались более чем сурово, поскольку трудно было определить, где заканчиваются подарки от чистого сердца и начинаются взятки с темными намерениями. 

Расправа

Когда человека хотели уничтожить, подарки сразу переквалифицировались во взятки, как это, например, произошло с заместителем министра внешней торговли Владимиром Сушковым. Это тот самый, благодаря которому мы уже полвека ездим на простых, как примус, «Жигулях». 

Итальянцы, всучившие нам свой последний карбюраторный автомобиль, не поскупились на откатные, поэтому Сушкова упечь в тюрягу было легко, хотя к «сделке века» имели отношение и сын Брежнева (тоже замминистра внешней торговли), и зять Косыгина с красивой фамилией Гвишиани. 

Джермен Михайлович Гвишиани, руководитель Госкомитета по науке и технике, кроме тесного сближения с «ФИАТом», настоял на приобретении у Франции телевизионной системы «СЕКАМ», которая впоследствии по рукам и ногам связала развитие советского цветного телевидения. Из положения выходили, как всегда, за счет огромных убытков, но вышли, поскольку совет шел от зятя премьера. Естественно, при таком масштабе сделок подарки всем были более чем щедрые, но в итоге посадили одного Сушкова, причем надолго. 

Сам Леонид Ильич к получению подарков руководящими лицами относился, скажем так, снисходительно и даже однажды отказал в повышении зарплаты работникам внешнеторговых организаций под предлогом, что они добирают свое на разного рода презентациях, где без подношений не обходится. Существовала даже градация весомости подарка в зависимости от страны коммерческого сотрудничества. Японцы, например, или итальянцы действовали в области деловых взаимоотношений пощедрее и поизобретательнее. Чиновника средней руки часто удовлетворяли редким для нас транзисторным радиоприемником или электроутюгом, а персоне повыше нередко перепадали ювелирные безделушки. 

Американцы, по общему мнению, считались скупердяями. Сушков вспоминает, что однажды Леонид Ильич принимал американскую фирму, был остроумен, оживлен. Беседа удалась. Уходя, американцы оставили подарки. Брежнев осмотрел их и, когда гости ушли, сказал министру внешней торговли Патоличеву: «Вот, Николай, американцы люди богатые, а дарят всегда одно говно!» 

Рассмеялся, вызвал помощника и распорядился передать подарки дочери и сыну. Так, кстати (особенно у дочери Галины), оседала значительная часть подарков Леонида Ильича. 

Подношения такого рода инкриминировали и Медунову. Прокуратура кругами ходила, пытаясь через показания Тарады создать портрет махрового лиходея, к которому с пустыми руками и подходить нельзя было, особенно в праздничные дни. Очень старались по поводу этой темы журналисты. 

Один юноша из газеты «Комсомолец Кубани» (как граф Бобини из знаменитого рассказа Куприна «Интервью») проник в московскую квартиру Сергея Федоровича, обаяв наивной молодостью, охал и ахал над злоключениями старика, съел приготовленный им борщ, а потом написал, что видел те самые презенты, что якобы несли Медунову со всех сторон, нажимая на некие колоски из хрусталя.

 Видел я потом эти колоски, дешевый сувенир из бутылочного стекла, коими одарили когда-то Сергея Федоровича растроганные столичные киношники за помощь в создании фильма под названием «Легка ли земля Кубани». Что и говорить, есть у нашего брата этакое паскудство - пинать умирающего льва. 

Бывая в той квартире, я никаких особых богатств не заметил. Хозяин был из тех, кто носил габардиновый костюм полтора десятка лет, а мебель предпочитал ту, что новые русские давно сожгли на задворках своих усадеб. Сколько лет прошло, а богатства Медунова так и не всплыли - ни в черноморских дворцах, ни в заграничных банках, ни в подмосковных имениях, ни в нефтяных акциях. Умер в бедности, что подтверждают похороны в тесном ряду Востряковского кладбища, рядом с могилой жены и сына. Памятник скромный (куда более скромный, чем у Бори Буряце), хотя неподалеку простирается знаменитая бандитская аллея, сплошь из итальянского гранита, золоченой бронзы, кованых цепей и высеченных по камню портретов, от которых за версту веет первобытной тупостью и патологической жестокостью. Всякие там надписи - «Вовану», «Коляну», «Филе», «Хряпе», «от братанов». 

Тарада очень старался опорочить Медунова, пытаясь его приобщить к своим делам. В показаниях, например, фигурировал какой-то плащ, который якобы понудил подарить его Медунов. Следствие крутило сей факт, но уж больно несопоставим был масштаб фигуры вымогателя к предмету вымогательства. Как ни старался Анатолий Григорьевич, но не хватило у него фантазии, чтобы замесить грязь погуще. Старался очень, всеми силами покупая себе жизнь. Говорят, по его милости за решетку угодило четыре сотни человек, которые так или иначе давали ему взятки. Он несколько раз пытался рассказать, куда взятки шли, но его мягко останавливали - об этом потом! 

Наконец очередной следователь, а у Тарады их было несколько, закрыл последний том и объявил, что расследование завершено, и поблагодарил подследственного за чистосердечие. 

- Нет, нет! - засмеялся Тарада. - Все только начинается, поскольку самое интересное впереди - кому я давал! 

- Ну хорошо! - согласился следователь. - Давайте поговорим об этом завтра. 

Но назавтра Тараду нашли в камере мертвым. Он умер от обширного инфаркта, а может быть, от не менее обширного инсульта или еще какой-нибудь удобной для таких обстоятельств болезни. Кто знает, от чего кончаются в подобных случаях? 

Никто о нем не пожалел. Многих это устроило, даже семью, которая при таком исходе избежала конфискации имущества, перечисленного в нескольких томах уголовного дела. Дело в конечном итоге развалилось, а подследственного в тот же день сожгли в одном из московских крематориев. 

Впоследствии мне рассказывал заместитель председателя Приморско-Ахтарского райисполкома, как однажды в воскресенье его срочно вызвали на службу. В приемной сидели несколько молчаливых мужчин и моложавая женщина в черном платье со скорбным измученным лицом. 

Один из мужчин (старший по возрасту) зашел с зампредом в кабинет, плотно закрыл за собой дверь и представился полковником КГБ из Москвы. 

- У меня есть поручение произвести на местном кладбище захоронение гражданина Тарады Анатолия Григорьевича. 

- А покойный где? - в недоумении спросил зампред. Полковник усмехнулся: 

- Не беспокойтесь! - он положил руку на объемный кейс. - Вот здесь. Урна с прахом. И, опережая следующий вопрос, сказал: 

- Женщина в приемной - жена. На кладбище, кроме пары служителей, никого не допускать. Дело, сами понимаете, должно пройти без лишней огласки. 

Тараду погребли в могиле отца. Просверлили в мраморной крышке памятника дырку. Полковник открыл кейс, достал стальной пенал и молча подал его женщине. Она с минуту стояла, невидяще глядя в темное око бездонной дыры, а потом, опустившись на колени, безмолвно зарыдала, сотрясаясь всем телом. Чекисты отвели глаза. Пенал скользнул с рук и бесшумно провалился в черную глотку странной могилы. Так и хочется воскликнуть: «Вот и вся жизнь, господа хорошие! Вот и все ваши устремления к богатому и счастливому благополучию!» 

С Сушковым поступили круто - дали 13 лет мордовских лагерей. Не посчитали, что был заместителем министра, поместили в среду убийц, грабителей, отъявленных разбойников. Жену, сотрудницу одной из внешнеторговых организаций, тоже осудили на 11 лет. Дочь, инвалид первой группы, осталась одна. В итоге и дочь, и жена вскоре скончались. 

Однако самой трагической фигурой во всех кубанских криминальных сюжетах того времени оказалась другая женщина - Белла Наумовна Бородкина, руководитель управления общественного питания Геленджикского горисполкома. 

Начало рядовое, с официанток. Этакая забойная фигуристая деваха, острая на язык и быстрая на решения. Я же встречал ее уже тучной властной дамой, отлично знающей себе цену. Она величественно плыла по литерному этажу крайисполкома, оставляя позади шлейф дорогого парфюма, иногда обращая свое внимание на мужчин, особенно молодых и осанистых, источая в таких случаях игриво-снисходительное радушие: 

- Ну что вы, Николай Иванович, игнорируете наш славный городок? - давила угрожающих размеров бюстом моего юного друга, румяного помощника зампреда по торговле и питанию, смущенного не только объемом фигуры, но и вниманием, которым одаривала его всесильная правительница Черного моря и его окрестностей. 

- Вы приезжайте! Уж вас мы встретим! - добавляла загадочно, хотя исполкомовская челядь хорошо знала о размахах и качестве таких приемов. В то время, когда курортный Геленджик давился армейской перловкой и жевал похожую на резину холодную мойву (рыбка была такая, небольшая, но противная), застолье для номенклатурных гостей всегда украшала азовская (тогда еще ловилась) царь-рыба, и если уж котлеты, то непременно по-киевски, прямо с шипящей сковороды, с сахарной косточкой, масляно тающие во рту, да еще под неведомое для рядовых граждан баварское пиво. 

Не Сочи, а именно Геленджик в те времена слыл чемто вроде второй столицы края. Вечерами в конце рабочей недели туда, словно бело-черные болиды, мчались сверкающие «Волги» с литерными номерами. Руководители высшего уровня после трудов праведных ехали отдыхать в дачный поселок, что находился на Тонком мысу. Там за каждой персоной были закреплены помещения квартирного типа, где за символическую плату круглый год проживали семьи, чада и домочадцы. За забором с проходной и вахтером всесильные сбрасывали мундиры и маски. В шортах и пляжных шлепанцах ходили друг к другу в гости, с треском гоняли бильярдные шары, играли в шахматы, чаще в преферанс, иногда компанейски ужинали с умеренной выпивкой. Словом, неформально общались, зато всегда были на виду и под присмотром. Нередко наезжал сам Сергей Федорович. 

В быту он был человек общительный, в компании дружелюбен, за столом хлебосолен, пищу предпочитал простую, но обязательно горячую и свежую. Если борщ, то прямо с плиты, раскаленный, перчил лично, до синих искр в глазах. Если шашлык, то обязательно с углей, жирно и пламенно скворчащий, да еще под ледяную водочку. Рюмкудругую в компании непременно выпьет с видимым удовольствием. Очень уважал домашние солености, особенно поутру холодный моченый арбузик с ломтем свежего ржаного хлеба. 

Продолжение следует