Путешествие по розовым облакам

Краснодар, 21 октября – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».

Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор, известный кубанский писатель Владимир Рунов, не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги.

Продолжение. Начало в № 40 (441)

В те времена одним из самых популярных людей в крае был Станислав Михайлович Беляков, директор краснодарского филиала Всесоюзного заочного института советской торговли. Известный не только соблазнительностью должности, которая сама по себе аккумулировала огромные связи в разнообразном мире, но и яркостью характера, наделенного многими замечательными качествами. Он прекрасно пел, в молодости серьезно задумывался об артистической карьере. Имел широкие знакомства в среде работников искусств, дружил с Аркадием Райкиным, знаменитым конферансье Беном Бенциановым. 

Однажды в Сочи исполнял под гитару старинные романсы в обществе членов политбюро Машерова и Алиева. За счет своего обаяния свободно общался в высокой руководящей среде, особенно во времена отдыха, как правило, на Черноморском побережье. Стас Беляков всегда был душой компании, и жизнь ему, что и говорить, благоволила. 

Но главным достоинством Белякова была редкая деловитость, исполнительность, великолепные организаторские и преподавательские качества, что делало возглавляемый им вузовский филиал лучшим в стране. Кроме этого, замечательная биография. В 17 лет, несмотря на неважное зрение, он рвется на фронт. Настойчивость юноши завершается тем, что почти всю войну он собирает в Нижнем Тагиле танки, а по вечерам, точнее, по ночам, учится на экономиста, поскольку имеет склонность к математике и точным наукам. 

Тарада его назвал в числе первых, через кого якобы получал от торгашей взятки. Белякова арестовали прямо во время очной ставки и в итоге осудили на девять лет. Пять с половиной он отсидел. Жизнь сохранил редкой образованностью и песнями, которые пел под гитару и всхлипывания зала в зековской самодеятельности. Даже привыкшие ко всему «авторитеты» удивлялись, почему людей такой даровитости и человеческой яркости надо бросать на нары. Они уважительно называли его профессором и не позволяли обижать. 

Но власть, которой он верно служил долгие годы, обидела по полной программе - отобрала нажитое, лишила квартиры, по выходу из за ключения загнала с семьей в сырую хатенку на окраине города, оставила без работы, один на один с грошовой пенсией. Станислав Михайлович дожил до восьмидесяти трех лет, и я, который его хорошо знал, не переставал удивляться крепости тела и силе духа, с которой он преодолевал все тяготы и трудности. Ему удалось пройти через страдания и остаться со всеми своими достоинствами, и прежде всего редкой доброжелательностью и ясностью ума. 

Во время очной ставки (которая проходила в Генеральной прокуратуре) Белякову сразу стала понятна обреченность Тарады. Тот был законченным негодяем и покупал жизнь любыми способами, с готовностью называя имена даже тех, кто приходил к нему в день рождения с подарками и цветами. Всегда заглянет в сверток, и по степени гримасы на физиономии можно было судить, как дела дарителя пойдут дальше. 

Это были времена, когда многие искали благорасположения у таких типов, ибо никакие заслуги, награды, преданность идеям и богатая биография не спасали от неприятностей, если ты не угоден тому или иному партийному «важняку». Не скажу, что Тараду в партийном доме уважали, а уж тем более любили. Побаивались - да, зная коварство и связи в Москве. Он решал любые вопросы, часто втягивая в сферу своей зависимости оказанием услуг, выполнением просьб, ходатайств, что часто подавалось как товарищеская забота. Попасть в ту паутину мог практически любой. 

Но это только казалось, ибо забота Тарады распространялась всегда на людей нужных, которые рано или поздно потребуются для каких-то темных делишек. А как откажешь человеку, который помог тебе в трудную минуту? Нередко он сам и создавал эти минуты, и человек спешил к Тараде, как в мышеловку. 

Единственный, кто на том уровне ненавидел Тараду и не скрывал этого, был заворготделом крайкома партии Виталий Сыроватко, долгое время бывший первым и, пожалуй, самым ярким секретарем крайкома комсомола. Рассказывают, что он буквально скрежетал зубами, когда произносили при нем фамилию Тарады. В узком кругу подчас говорил: 

- Хрен с ним, так он ведь людей хороших потащит за собой! 

Как в воду глядел. Людей волокли не только в тюрьму и зону. Были и такие, что жизнью расплачивались. Самоубийства и загадочные смерти стали все чаще будоражить и без того запуганное общество, еще недавно вполне благополучное и, казалось, прочно защищенное от любых неприятностей. Были и такие, которые потом локти кусали, что, зная об осведомленности Тарады, дали ему возможность благополучно скрыться в одиночке Лефортово, самой неприступной тюрьме КГБ. 

Красная черта

Видимо, существовала некая красная черта, за которую нельзя было переступать. Снизу, из безликой толпы, она была невидима, а вот сверху просматривалась хорошо. В праздничные дни ее можно было узреть, особенно по телевизору, поскольку проходила она по могильной кромке мавзолея, откуда всесильные старцы общались со своим народом. 

Всесилие манило. Я уверен, и Медунова тоже, хотя он клялся, что пределом его мечтаний была должность руководителя советских профсоюзов. Приближаться к старцам было опасно, особенно в инфарктно-инсультный период, когда борьба за высший пост обострилась донельзя. 

Столетний юбилей Леонида Ильича Брежнева, случившийся в 2006 году, возбудил многие средства массовой информации к тому, чтобы еще раз напомнить обществу, каким отрицательным явлением был застой. Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор, известный кубанский писатель Владимир Рунов, не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги. Но застой-то был только в общественной экономике, которую постоянно призывали быть экономной. Сочинивший этот слоган ретивый номенклатурный чиновник разбивал лоб от усердия, выкручивая в подъездах последние лампочки, снимая с сельских маршрутов полуразбитые автобусы, выключая в домах горячую воду и прославляя капусту как замечательно полезное средство общественного питания.

 - Страна должна жить по средствам! - убеждали по телевизору толстомордые мужики из «общества по распространению», увешанные академическими званиями и депутатскими значками. Но все они хорошо знали, в каких местах ярче всего разгоралась заря коммунизма. 

А разгоралась она в заповедных подмосковных лесах, на дачах, обнесенных километрами заборов, окрашенных в камуфляжные армейские цвета, в номенклатурных санаториях, в закрытых распределителях, там, где понятия не имели о том, что в стране есть экономика, тем паче экономная. 

Там по-прежнему щедро мазали по вологодскому маслу ачуевскую икру, не зная, где находится Вологда, а тем более Ачуево. Там жили по законам императорского двора, где под персидскими коврами всегда бушевали свирепые интриги, увы, часто заканчивающиеся плохо, иногда совсем плохо, то есть таинственными кончинами, особенно тех, кто был слишком осведомлен о тайном, а главное, считал, что, находясь в тесной близости к «политсвященным» старцам, сможет то, чего не могут другие. 

Однажды морозной московской зимой приятель зазвал меня в магазин «Елисеевский», что и сегодня находится посреди Тверской, а тогда улицы Горького. В ту пору о террористах слыхом не слыхивали и у входа в такие кабинеты не было стриженых амбалов и миноискателей. По пушистым дорожкам, точному аналогу кремлевских, мы беспрепятственно прошли в приемную директора. Мой товарищ провел с ним на хулиганистых столичных окраинах босоногое детство, и по этой причине секретарша, эффектная дама с крупными камнями в ушах, приветливо улыбнувшись, через пять минут пропустила нас сквозь резную директорскую дверь, за которой когда-то пребывал лучший купец России старик Елисеев. Так я единственный раз в жизни видел легендарного Соколова, приятного моложавого мужчину в редком тогда замшевом пиджаке. 

Он восседал под портретом Леонида Ильича в раскованной позе, погруженный в ворох переходящих знамен, в обрамлении золоченых грамот. Хотя и так было ясно, что это лучший магазин из всех лучших магазинов советской торговли. Пока приятели растроганно вспоминали дремучие бараки своего отрочества, принесенный нами портфель блуждал по подвалам и закромам и вернулся в состоянии беременности последнего месяца. После того визита мне досталась банка бразильского кофе, сверкавшая такой товарной красочностью, что с ней, даже опустевшей, жена не расставалась многие годы, приспосабливая под разные домашние сыпучести. 

Соколова взяли сразу после смерти Брежнева и по приговору короткого суда расстреляли со скоростью ежовских троек. Москва замерла в страхе, поскольку со всесильным директором Елисеевского гастронома дружили многие, особенно деятели творческого и научного мира. Казненный был близок с известными артистами, спортсменами, писателями, художниками, врачами и ректорами вузов, пользовавшимися благорасположением и посещавшими тот волшебный колбасно-кофейный мир. 

Бывший услужливый и расторопный московский шофер на продовольственном дефиците поднялся до столь опасного уровня, что, несмотря на красные знамена, почетные грамоты, ордена и громкие звания, когда стал опасен, сразу и вознесся в райские кущи бесцерковного отпевания и всяких девятин и сороковин. В те же сроки и с той же скоростью расстреляли и начальника управления всей московской торговли Трегубова, близкого друга Соколова, который тоже ходил туда, куда не надо было бы. 

Очевидно, чтобы посильнее омрачить юбилей Л. И. Брежнева, по НТВ потом длинно рассказывали о судьбе его дочери. Приходится удивляться, как природа иной раз сладко отдыхает на детях, превращая жизнь «многозвездных» фигур в сплошное бедствие.

 - За что мне такое?! - с горечью восклицал в письмах к брату Якову Леонид Ильич. 

В семье Брежневых стихия носила имя Галина. В том телеочерке промелькнуло имя Бориса Буряце, столичного плейбоя, любителя длинных бобровых шуб и коллекционных бриллиантов. Но мало кто знает, что Борис Буряце из Краснодара, учился здесь в музыкальном училище. Красивый мальчик с хорошим голосом, прекрасно воспитанный, он обращал на себя внимание и этим вниманием был избалован с ранней юности. Вот таким лирическим баловнем, со светлым лицом в обрамлении темных локонов, он появился в Москве, выделяясь на фоне бурачных физиономий томной загадочностью. От таких юношей обычно горят стареющие мымры, о которых писал Булгаков, дав им на счастье в «Собачьем сердце» профессора Преображенского. 

Взбалмошная и неукротимая в желаниях и поступках Галина Брежнева хотела владеть всем, что возбуждало мечущиеся от капризов душу и тело. Прелестный мальчик из Краснодара, к несчастью своему, быстро попал в поле ее внимания. Тщеславный и неосторожный, он кичился значимостью той связи и был глуп до такой степени, что демонстрировал свое влияние на львицу, сгорающую от желания. 

Говорят, старая таборная цыганка однажды намекнула Буряце на опасность, исходящую с запретной территории, где самодовольный красавец блистал невиданными итальянскими штиблетами, толстыми золотыми цепями и бриллиантами от де Бирса, теша самолюбие тем, что дочь генсека рабски выполняет все его прихоти. Казалось, жизнь всегда будет сияющей, как рампа Большого театра, куда Буряце попал в солисты без всякого конкурса - не по причине таланта, а по звонку из самого Кремля. Считалось, что этого достаточно, чтобы петь Ленского на уровне Лемешева. 

Но однажды цветущий Буряце пожаловался на боль в боку. Врачи диагностировали аппендицит. Положили в лучшую клинику. Положить-то положили, а вот подняли... хладный труп. Умер бедный Боря от перитонита, причем не на безлюдном острове или в непроходимой тайге, а в центре столицы, в современной операционной, под присмотром именитых хирургов. Говорят, случай редкий. Совсем по Чехову из рассказа «Утопленник»: «Кабы чуть раньше спохватились, может быть, еще и пожил. Но не пришлось». 

Сегодня в центре краснодарского кладбища, на козырном месте высится величественный памятник на могиле Бориса Буряце, которого если и вспомнили в той передаче, то совсем не по причине красоты и одаренности, а из-за любовной интриги с беспутной Галиной, тоже, кстати, жившей по другую сторону красной черты, к которой не надо было и подходить. 

Вот какие любопытности вспоминает по этому поводу Виктор Прибытков, бывший помощник предпоследнего генсека ЦК КПСС Константина Черненко: 

«В самом начале 1982 года вокруг имени Брежнева закрутился целый ряд интригующих событий и фактов. Для затравки начали интенсивно распространять слухи о том, что генсек резко и бесповоротно «впал в маразм», потом была произведена «утечка информации» о незаконных валютных операциях детей генсека, при этом говорилось, что они чуть ли не бегут за границу. Неожиданно разоблачается друг Брежнева - секретарь Краснодарского крайкома партии Медунов. Начали умирать, словно мухи, другие сторонники генсека: во время пустячной операции в «Кремлевке» гибнет первый секретарь Якутского обкома партии Чиряев, за ним тотчас следует непонятная смерть первого секретаря из Татарии, затем первого секретаря Таджикистана и председателя Совмина Грузии». 

Продолжение следует