Путешествие по розовым облакам

Краснодар, 16 сентября – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».

Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги.

Владимир Рунов, писатель, доктор филологических наук, профессор КГИК, кандидат исторических наук, заслуженный работник культуры России, заслуженный журналист Кубани и Адыгеи, Герой Труда Кубани.

Продолжение. Начало в № 40 (441) 

В связи с этим при лояльном Брежневе зарвавшихся и потерявших всякий стыд высокостоящих лиходеев и лихоимцев стало множество, особенно тех, кто всегда держал руку в чужом кармане. А когда это превращается в постоянное действие, то чужое, тем более государственное, совершенно естественно кажется своим. К тому же в «сладкую жизнь» постоянно добавлялись и другие приятности, особенно из источников сомнительного происхождения. 

В ту пору и началось сращивание «теневиков» с правящей элитой. А ею, то бишь элитой, были в основном партийные чиновники, отделенные от всех остальных реальной и никем не контролируемой властью, а значит, и возможностями. Гармоничнее всего это происходило в «жемчужине России», то есть у нас с вами, в стране зрелых помидоров, лазурного моря, красивых женщин, хорошего вина и лихо закрученных политических сюжетов под сенью черноморских кипарисов. И где им еще крутиться, не на комариных же берегах вологодских болот? 

В ту пору всякий, даже мелкий чиновничек на уровне инструктора из кубанского партийного дома имел свой личный пакет связей, немыслимых для других регионов, потому как черноморские пески струились на жарком солнце как золотые. Они скрепляли отношения, согревая их особой близостью. Желание и результат часто смыкались до такой степени, что трудно было понять, как это возможно в условиях народного и партийного контроля, тотальной слежки, массовых анонимок и «комсомольского прожектора». 

Тайны кубанских паркетов 

Вопреки нынешним предположениям, ничего в том тайного не было. Пресловутый Анатолий Тарада, секретарь крайкома по вопросам торговли, общественного питания, бытового обслуживания и других приятных дел, творил свои мерзости чуть ли не в открытую. 

Председатель крайисполкома Георгий Петрович Разумовский в присутствии своих помощников возмущался тем, что Тарада однажды широко «махнул» и за личные средства приобрел нарядные платья для всего класса, где училась дочь. Возмущался, но дальше в выводах, а тем более действиях, не пошел, а ведь был вторым лицом в крае. Может, чего-то забоялся. Но, скорее, выжидал. 

Заняв высокий пост председателя крайисполкома в 37 лет, виноградарь по образованию и сын паровозного машиниста из Краснодара Георгий Разумовский выглядел, однако, как наследный принц из какого-то своего Монако, впрочем, не ронявший даже тени претензий на высший трон. Должность председателя и без этого была обставлена достаточно красочно: он и депутат Верховного совета СССР, и член бюро крайкома партии (всегда по правую руку Медунова, оттеняя аристократической бледностью свекольную багровость главного человека Кубани), обязательный делегат всех без исключения партийных съездов. 

Среди прочего всегда бросалась в глаза скульптурная маскообразность Георгия Петровича, когда за внешней сдержанностью невозможно было определить, в какую сторону движутся его думы. Он ничего и никогда не решал без согласия Медунова. В личной жизни был закрыт, скромен, поскольку знал, что недруги и завистники чаще всего подползают именно с той стороны. Был крайне осторожен в поступках и словах, но в оценке Тарады иногда прорывалась неприязнь. Они жили по соседству, и наверняка Разумовский был свидетелем чего-то такого, что его искренне коробило. Тем более Тарада часто не стеснялся открыто демонстрировать свои возможности (случай с платьями) и нетипичные для кадрового партработника личные связи. 

Яков Герасимович Пшеничный, долгое время возглавлявший краевое ведомство коммунального хозяйства, доверительно рассказывал мне, что в Кисловодске он наблюдал, как отдыхавшего там Тараду постоянно окружали люди такой уголовной раскраски, что сомневаться в криминальных связях секретаря крайкома партии не приходилось. Однажды Пшеничный встретил его в шумной компании хорошо выпивших кавказцев. Тарада был в золотых цепях, перстнях, браслетах и мало чем отличался от «теневиков», оттягивающихся на водах. Я тогда работал в крайисполкоме помощником одного из зампредов, и нередко с коллегами мы судачили по поводу Тарады, который ведал в крае распределением товарного дефицита от автомобилей до заграничных шмоток. Говорили, была у него заветная книжица, в которой до последней автопокрышки числились «богатства», поступавшие по линии крайпотребсоюза, и выцарапать желаемое можно было, только заинтересовав чем-то серьезным автора книжицы. Желание было и у нас, да вот возможностей не было, однако доступы к желаемому мы хорошо знали, как, впрочем, и многие. Знали, пользовались, но молчали. А почему? Через много лет с этим «почему?» я обратился к генералу Василенко, бывшему начальнику краевого управления КГБ. С ним я не раз встречался в рамках телевизионного интервью, да и просто так, на посиделках в Доме офицеров. С Григорием Ивановичем у меня сложились добрые отношения, и казалось, что наступило время, когда в отставном контрразведчике писатель (а Василенко давно занимался литературным трудом и выпустил несколько хороших книг) начинал брать верх. Василенко подтвердил, что КГБ располагало сведениями о противоправных действиях Тарады. 

- Так почему же вы их не пресекали? - округлял я глаза и хлопотал лицом. 

- Нам было запрещено разрабатывать партийных работников. Тем более такого уровня, - усмехался Василенко и переводил разговор на другую тему. 

Сейчас я понимаю, что именно в те времена формировалась стратегия разрушительных процессов, когда кому-то сильно хотелось дискредитировать советскую власть. Люди вели себя так, как им позволяли, а позволяли многое, но только тем, кого впоследствии готовили к показательным судебным процессам, чтобы продемонстрировать обществу степень разложения партноменклатуры, а отсюда и всей партии. Простые люди лучше всего реагируют на жуликов в генеральских мундирах и тогда охотно верят в ущербность всей системы, тем более в лживость деклараций о равенстве и братстве. 

На этих полозьях, несмотря на всепроникающее могущество Комитета государственной безопасности, мы потом и приехали к главному - краху великой державы. Все было продумано с заморской тщательностью - одних разлагали вседозволенностью, других (большинство) беспощадно давили за отступ от кондовых морально-нравственных догм. За малейшую провинность отрывали головы и ломали хребты на закрытых партсобраниях, часто проходивших как клановые судилища. 

Так воспитывались скрытые диссиденты, ненавидевшие строй и желающие ему обреченности. Дело иногда доходило до смешного, да мало смеху в этом было. Я вспоминаю трагикомический случай, происшедший в крайисполкоме. Тогда усилиями секретаря крайкома партии Ивана Кикило, легендарного идеологического костолома, много было сделано, чтобы вычистить до зеркальной серости духовную сферу и разогнать наиболее ярких людей, в том числе и в журналистике. Если позволите, я был в том числе. Мне Кикило в присутствии заведующего отделом агитации и пропаганды Николая Петровича Калюжного нарисовал крест на пузе, сказав при этом: «Мы уберем всякого, кто мешает нам идти по выбранному пути». 

Как ни странно, многие из хороших журналистов оказались после этого в штатах крайисполкома. Мы писали для своих шефов ритуальные речи на случай вручения знамен, грамот, коллективных юбилеев и прочих трескучих торжеств. В речи не верил никто: ни те, кто писал, ни те, кто читал, ни, тем более, те, кто их слушал. Время от времени крайисполком погружался в нервную дрожь - это когда готовились доклады на сессию или нечто равное. 

В ведомствах суетливо шуршали липовыми справками, а писарчуки бессонно корпели над вариантами доклада, пытаясь найти волшебную формулу, дабы наиболее удачно в словах утопить дело. Нам это удавалось, поскольку среди чиновничьей челяди прятались от многорукого Кикило несколько классных борзописцев. 

Правда, большую часть времени мы ехидно балагурили, радуясь, что избежали щелканья кикиловских «клыков», обегая седьмой дорогой взрастившие нас редакции. Да и редакции от нас шарахались, дабы не навлечь крайкомовского гнева. Однажды в кабинет, который мы делили с коллегой, таким же расстригой из «Советской Кубани» Володей Бунчуком, зашел наш куратор, строгий, но справедливый Иван Михайлович Жиганов. Мы его побаивались, но уважали. Вдруг взгляд его остановился на портрете, под которым сидел я. Портрет висел с незапамятных времен, достался нам при переселении и примелькался до такой степени, что мы просто его не замечали. 

- Кто это? - неожиданно спросил Иван Михайлович, уперев палец в сурового упитанного дядю с бильярдообразной головой. Мы с Володькой растерянно переглянулись и стали гадать, чем еще больше насторожили Жиганова. 

Он подумал и велел позвать секретаря парторганизации, который испуганно стал бормотать нечленораздельное, но, как ни силился вспомнить, кто изображен на портрете, не смог. Тогда привели с первого этажа, где размещался краевой наробраз, просвещенного человека. Тот с порога оглушительно захохотал: 

- Как он у вас здесь оказался? Это же Шелест, бывший первый секретарь ЦК партии Украины. Его лет пять назад как турнули. 

Помертвевшую тишину, как и положено по сюжету о Маугли, первым нарушил Табаки. В этой роли выступал парторг. 

- Вот видите, Иван Михайлович, - тарахтя киплинговскими интонациями, стал показывать на нас с Володькой, - к чему приводит политическая слепота, если не сказать больше. Я думаю, будет правильно поставить этот вопрос на заседание партийного бюро. Надо со всей принципиальностью дать оценку. 

В подобных переделках я уже бывал и готовился к худшему, но выручил Жиганов. Он сразу понял, что раздувать кадило себе обойдется дороже. Прицыкнув на расходившегося парторга, лично снял со стены опального Шелеста и приказал повесить на «нечистое место» Карла Маркса. 

Так мы и досидели под ним, пока не покинули те стены навсегда, кстати, вместе с Марксом. А бывший парторг усидел. Он быстро нашел с новой властью общий язык и плодотворно трудился еще несколько лет. Надо сказать, прекрасный был исполнитель и мог с успехом служить любому, хоть самому Петлюре. 

Я вспоминаю это, чтобы подчеркнуть не случайность, а закономерность разрушения системы, где правоверный Кикило каждый день за одним столом дружески обедал со злонамеренным Тарадой, знал о его проделках, но улыбчиво молчал, желая приятного аппетита. В сущности, они делали одно и то же дело - разрушали коммунистическую систему, только разными способами. Тарада - лихоимством, а Кикило - лицемерием и своекорыстными интригами. 

И полетела щепа! 

В той системе превалировала важная составляющая - тайно ненавидеть друг друга, даже если вместе радостно сажают Дерево дружбы. Есть у меня такой снимок, там с лопатами-лейками и Медунов, и Тарада, и даже Горбачев. Так вот, то дерево, которое они сажают на снимке, должно было сразу засохнуть, ибо товарищи по партии потом друг друга иначе как Иудой и не величали. 

Когда разговоры о лихоимствах стали всеобщими, Тараду перевели в Москву на должность заместителя министра мясо-молочной промышленности. Тем не менее, слухи о его аресте возвысились до такой правдоподобности, что когда однажды жизнерадостный Тарада появился в приемной Разумовского, секретарша чуть не поползла со стула. 

- Я на минутку! - он был чрезвычайно учтив, особенно когда хотел этого. - Хочу только пожать руку Георгию Петровичу. 

Что же - зашел, пожал, вышел, с приятностью раскланялся и убыл из Краснодара навсегда. Через неделю Тараду арестуют прямо в кабинете министра в высотке на Новом Арбате. С этого дня наступит мрачный период в новейшей истории Кубани. Людей, так или иначе соприкасавшихся с Анатолием Григорьевичем Тарадой, будут забирать десятками, если не сотнями. Он создал уникальную систему мздоимства, когда всякое действие с его стороны имело свою цену. Но Тарада был лишь ветвью на том дереве, хотя и одной из самых плодоносных. Вместо того чтобы аккуратно срезать отгнивший сук, стали рубить весь лес. И полетела щепа! 

Медунов уже трудился в Москве в должности заместителя министра по плодоовощной продукции (продукции не было, а министерство было). Его в прокуратуру вызывали не раз, но задерживать почему-то не решались, хотя в Краснодаре аресты шли полным ходом, и под молох попадали люди из самых разных социальных групп - от часовых дел мастеров до начальников строительных главков. Достаточно было сделать в органы заявление о взятке, как немедленно возбуждалось уголовное дело, нередко с одномоментным выниманием шнурков из ботинок и снятием брючного ремня. Продолжение следует