Путешествие по розовым облакам

Краснодар, 9 сентября – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».

Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги.

Владимир Рунов, писатель, доктор филологических наук, профессор КГИК, кандидат исторических наук, заслуженный работник культуры России, заслуженный журналист Кубани и Адыгеи, Герой Труда Кубани.

Продолжение. Начало в № 40 (441) 

Любые рассказы о Сергее Федоровиче Медунове, с чего бы они ни начинались и чем бы ни заканчивались, всегда окрашены упоминанием о Брежневе. Так было и в тот раз. Брежневская тема прослеживается красной линией, особенно когда речь заходит о сюжетах типа «Брежнев и Малая Земля». Безусловно, Леонид Ильич изрядно подпортил восприятие тех батальных событий хотя бы тем, что был на Малой Земле не в ранге верховного главнокомандующего, а в скромной должности штабного политработника, так сказать, рядового посланца партии. 

Но ведь он бывал там, и не раз, воевал честно, от пуль и снарядов не прятался, хотя стратегических задач, приписываемых впоследствии, никаких не решал. Поэтому когда через двадцать один год сложилось так, что рядовой офицер 1943 года вознесся на высший пьедестал страны, лизоблюды взвыли от счастья, ретроспективно наделяя слабого на лесть Леонида Ильича влиянием и заслугами, которых у него в те времена не было и быть не могло. 

История - мать науки, и если говорить честно, штука малоприятная. Она всегда мстит за выдумки и делает это неотвратимо, подчас разрушая подлинную героику. Доблесть Малой Земли не нуждается в моей защите, но нуждается в том, что в исторической науке называется чистотой факта. В упомянутой программе «Следствие вели...» некий местный житель, якобы очевидец, водит зрителей по лесу, показывает осыпавшуюся яму и утверждает, что это блиндаж Брежнева под Геленджиком, в котором «во времена оны» был организован филиал музея. Сейчас, дескать, заброшенность и забвение. Впрочем, никакого музея Брежнева в Геленджике никогда не было, как и не было никакого блиндажа. 

Это неправда! Если речь идет о Марьиной роще, что за Кабардинкой, то Леонид Ильич действительно в годы войны там квартировал, но не в землянке, а в сносной хате у женщины по имени Акулина. Помнил об этом генсек всю жизнь, и когда в сентябре 1974 года вручал Новороссийску награды, неожиданно, сверх официальной программы, выразил желание снова побывать в Марьиной роще. Акулина была еще жива, хотя стара и немощна. Встреча оказалась удивительно трогательной. Говорят, оба старика даже всплакнули. 

Мне об этом рассказал Эдуард Николаевич Поляков, во время памятного брежневского визита первый секретарь Новороссийского горкома партии, затем долгие годы работавший начальником краевого управления газового хозяйства. Через несколько дней после шумных торжеств ему было поручено вручить Акулине специально присланные подарки от генерального секретаря ЦК КПСС. Я не поленился и записал тогда рассказ Полякова. 

- В кабинет, - рассказывал Эдуард Николаевич, - внесли опечатанный ящик, доставленный самолетом из столицы в Анапу. Фельдъегерь вручил под роспись предписание, согласно которому мне поручалось вскрыть посылку и лично передать подарки Брежнева. В ящике оказались роскошная оренбургская шаль для Акулины, выходной костюм английской шерсти для внука, две огромные коробки шоколадных конфет для правнуков и настольные часы под старину с теплой дарственной надписью по серебру. Все это в тот же вечер я отвез в Марьину рощу, где уже шли благоустроительные работы... 

Честно говоря, до того момента мало кто знал, где и как Леонид Ильич жил во время боев за Новороссийск. Геленджик считался хоть и прифронтовым, но достаточно тыловым местом. Там находились штабы, системы управления, там накапливались ресурсы, резервы, оттуда уходили десантные группы. Многие командиры, а уж тем более высоких рангов, квартировали у местных жителей, безусловно, с тем уровнем удобств, который был возможен в прифронтовой зоне. Но в землянках не жили - это уж точно. 

Однако блиндаж существовал, но не под Геленджиком, а на Мысхако, в самом центре огненного плацдарма. Многие малоземельцы его хорошо знали, поскольку там им вручали на грады и партийные билеты. Иногда это делал начальник политотдела штаба 18-й десантной армии полковник Брежнев. 

Так получилось, что я оказался невольно причастным к созданию музея в том подвале. В книге «Вход со двора» я описал эту сцену, но поскольку времени прошло много, повторю ее, тем более что эпизод связан с глубоко уважаемым мною Яковом Григорьевичем Швыдковым, тогдашним руководителем города. К сожалению, он уже давно скончался, оставив в моем сердце память как человек, который ни в коей мере не был затронут высокомерным партийным чванством, за что в конце концов и поплатился. 

Через годы, когда Яков Григорьевич был уже пенсионером, как-то встретил его гуляющим в парке. Мы присели на скамейку. Я так понял, что и Швыдкову была приятна встреча. Еще со времени моей журналистской молодости он относился ко мне с симпатией. При беглых встречах с улыбкой, иногда и с шуткой здоровался. Обычно первые секретари, даже бывшие, строги в разговорах, а с журналистами общаются, всегда мрачно насупившись. Однажды почти час мы провели со Швыдковым в теплой беседе. Было это в середине сентября 1973 года в его служебном кабинете. Съемочная группа краснодарского телевидения приехала в Новороссийск и готовила сюжеты о Малой Земле, посвященные тридцатилетию освобождения города. В воздухе уже носились какие-то неясные слухи об особой оценке правительством тридцатилетнего юбилея малоземельской эпопеи. И хотя это были только слухи, журналисты уже чувствовали, что какой-то «гром литавр» ожидается. 

В то утро мы вели киносъемку в винном погребе Мысхако. Во время войны как раз здесь находился блиндаж, где Брежнев вручал бойцам партбилеты. Сейчас там воняло кислятиной, было довольно сыро и уже совсем ничто не напоминало о героическом прошлом подвала, куда вела длинная скользкая лестница, упиравшаяся в здоровенную дубовую бочку. Мы попробовали из нее ледяного рислинга. Его перекачали через резиновый шланг в стеклянную трехлитровую банку, которая тут же прозрачно и соблазнительно запотела. Оператор, большой любитель выпить, сразу оживился и стал вспоминать, где, сколько и чего за свою долгую бродячую жизнь он употребил. Получилось что-то очень много. 

Мы поднялись наверх и под оживленный разговор с сопровождающим нас заместителем директора совхоза уже приканчивали банку и прицеливались на другую, как сообщили, что нас хочет видеть первый секретарь горкома партии Швыдков. От этого известия я немало взволновался. Рислинг хоть и легкий напиток, но с явственным алкогольным запахом. Однако Швыдков этого то ли не заметил, то ли, что скорее, просто не обратил внимания. Он внимательно расспрашивал нас о работе, и когда я упомянул о съемках в подвале, вдруг на секунду задумался и говорит: 

- А что если там воссоздать обстановку того блиндажа, где Леонид Ильич вручал бойцам партийные билеты? Как вы думаете? 

Мы согласно затрясли головами, поскольку опасались, что Швыдкову не понравятся наши излишне пунцовые лица (у оператора нос вообще был профессионально багровый). 

«Чем черт не шутит! - с беспокойством думал я. - Еще позвонит начальству, а оно у нас дурное, вечно зашуганное крайкомом». 

Но Яков Григорьевич как-то просветленно углубился в себя и несколько раз повторил: 

- А что! Это мысль, это мысль!.. 

Где нам было знать, что счастливая углубленность овладела Яковом Григорьевичем оттого, что утром у него состоялся телефонный разговор с Леонидом Ильичом Брежневым, который сообщил, что есть мнение присвоить Новороссийску и Керчи звание «Город-герой», и указ по этому поводу уже практически подписан. Более того, Брежнев в ближайшее время собирался приехать в Новороссийск и вручить городу награды. 

Но пока это был большой секрет, и даже своему окружению, а уж тем более нам, Швыдков ничего не сказал. Он только вызвал кого-то из подчиненных и отдал распоряжение немедленно отправляться на Мысхако и приступить к переделке погреба в блиндаж. 

Впоследствии, когда Брежнева повезли туда, он даже прослезился, увидев фронтовую обстановку: грубый стол с коптилкой из снарядной гильзы, плащ-палатки на бревенчатой стене, стальные каски на лавках, еще что-то из военной атрибутики тех лет. Не хватало только артобстрела, но его звуковую составляющую воссоздали нажатием магнитофонной кнопки. Растроганный Брежнев прикурил от коптилки и вспомнил, что поблизости проходила тропа через мрачно знаменитую «Долину смерти», преодолеть которую можно было лишь глубокой ночью, и то с риском попасть под минометный обстрел, который гитлеровцы вели беспрерывно, а по темноте - особенно. 

Но было это уже не при Швыдкове, а Медунов, входящий в то время в единоначальствующую силу, не хотел иметь рядом с собой самодостаточного руководителя и отправил Якова Григорьевича командовать краевым «Нефтеснабом», подальше от разгорающегося над Новороссийском венценосного сияния. А тогда на Полякова обрушился весь эмоциональный шквал, на который был способен растроганный Леонид Ильич. Ему пришлись жаркие объятия и поцелуи генсека, именно его лысина неугасимо горела рядом с плечом Брежнева, когда в открытой машине Брежнев принимал приветствие восторженных горожан. 

Незаметный доселе Эдуард Николаевич, нежданно-негаданно угодивший в вулканический эпицентр тех страстей, к которому было приковано внимание не только союзной, но и мировой прессы, чуть не потерял рассудок от близости к главному «телу» страны и раскатал губы до такой степени, что перестал замечать гневные взгляды Медунова, забыв, что Сергей Федорович не терпел соперников ни в каком виде. В результате - чуть затихли громы литавр, как оказался Эдуард Николаевич в краевом центре на скромной должности начальника газового управления, где долго недоумевал: «За что?» и «Почему?» 

Хотя и ежу было понятно, что Сергей Федорович не желал, чтобы кто-то третий вторгался в братский и многообещающий союз «Брежнев - Медунов». Я думаю, не будь этого стремления, не было бы у Сергея Федоровича многих последующих неприятностей. А Поляков, как первую брачную ночь, долго вспоминал общение с Брежневым, бережно хранил фотографии, хотя Леонид Ильич вряд ли когда-нибудь о нем помнил. 

Отсутствие достоверности, даже в мелочах, не только упрощает историческую ситуацию до легенд и мифов, но и лишает события причинных связей. Общеизвестно, что в летописных пространствах все плотно скручено и одни события порождают другие, формируют сюжеты, особенно политические, интриги, активизируют борьбу за власть, тем более подковерную. 

По прошествии трех десятков лет абсолютно ясно, что «краснодарское дело» было целенаправленным политическим заказом, инспирированным исключительно в борьбе за превосходство. Аресты начались при угасавшем Брежневе, и Медунова освободили от должности первого секретаря крайкома партии во времена Леонида Ильича, откровенно говоря, погруженного уже в мир предсмертных сумерек. 

Ведь раскрутка громких и показательных уголовных дел в полную силу развернулась при Андропове, который, как мне сегодня кажется, вольно и невольно способствовал тому, чтобы через десяток лет Советский Союз распался. Прежде всего потому, что попытался снова вернуть в страну «полицейский режим», восстановить «ценности социализма» прямолинейными репрессиями, на что не было ни идеологических условий, ни необходимых сил. Да и народ уже накушался обещаний о паровозе, который летел без всякой остановки. 

Удивительно другое - Юрий Владимирович, просидевший в КГБ не одни штаны и хорошо знавший масштабы разложения правящей элиты, почему-то решил, что нищий, но трудолюбивый и сплоченный вокруг коммунистической идеи народ будет безмерно рад, когда вывернут наизнанку региональных «вождей», имеющих далеко идущие политические амбиции, к тому же живущих явно не по средствам. 

Рад-то он рад, как любой смерд, когда мимо волокут к осине боярина, да вот не учел искушенный Юрий Владимирович, что в ожидании обещанного коммунизма разложилось все общество, поскольку в одинаковой степени воровали все, у кого такая возможность имелась, от хуторских скотников до членов-корреспондентов Академии наук. 

При получении скипетра власти Андропов не перенял опыт раннего и не такого уж глупого Брежнева, который, спихнув Хрущева, буквально через неделю улучшил жизнь народа, смело «раскассировав» неприкосновенные государственные запасы на случай грядущих войн, столь старательно приближаемых неистовым Никитой Сергеевичем. 

В магазинах сразу появились забытые продукты: сливочное масло, сахар, колбасы, мясо, разнообразные консервы, сыр, белый хлеб. Обозначились послабления в общении с творческой интеллигенцией, появились возможности без ограничений подписываться на хорошие книги, периодические издания. Как ни странно звучит сегодня, тогда это было актуально. Люди стремились к хорошей литературе, особенно классике. В общественном сознании враз сработал эффект контраста: «плохо - хорошо». Возбужденные граждане, ранним утром брежневской эры тащившие сетками банки сгущенного молока, связки баранок и туалетной бумаги, весело галдели: 

- Да гори он ясным пламенем, этот Никита, с его коммунизмом! - и это была высшая оценка очередной «заботы партии». А если еще добавить, что доброжелательный и широко улыбающийся Леонид Ильич пообещал в ближайшие годы ежегодно продавать страждущим по миллиону штук «народного автомобиля», то можете себе представить масштабы радужных надежд и желание «еще теснее сплотиться вокруг ЦК КПСС».

 Когда же на смену Брежневу пришел вечно насупленный и малоразговорчивый Юрий Владимирович, то сработал другой принцип: «плохо - очень плохо». К тому же рыло у многих было уже в пуху, потому как жить хорошо хотелось сегодня, а не завтра, тем более послезавтра. 

Продолжение следует