Путешествие по розовым облакам

Краснодар, 12 августа – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».

Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги.  

Владимир Рунов, писатель, доктор филологических наук, профессор КГИК, кандидат исторических наук, заслуженный работник культуры России, заслуженный журналист Кубани и Адыгеи, Герой Труда Кубани. 

Продолжение. Начало в № 40 (441) 

Сам Аркадий - яркая страница новейшей истории Сочи. Родившись и выросши в «столице советских курортов», к тому же в коренной армянской среде, где, чего греха таить, во все времена умели добывать копеечку, особенно личную, он, круглый отличник, в пионерские годы искрометный горнист, впоследствии такой же энергии комсомольский запевала, по окончании школы с золотой медалью не едет в МГУ (куда звали), а, наслушавшись на фестивале «Красная гвоздика» песен Пахмутовой, катит на Братскую ГЭС, где осваивает профессию бетонщика-арматурщика. Во дела! 

Диаспора замерла, мягко говоря, в недоумении. Да и было отчего! Из приличной семьи, с которой, если надо, всегда поделятся тем, что нынче называется личным бизнесом, выделят доходное местечко где-нибудь в районе Морвокзала, для разгона дадут деньжат. А тут щупленький, с копной вздыбленных волос, горящий глазами несгибаемого революционера потомственный сочинский армянин где-то в районе Саянских гор в брезентовой робе громче всех поет: 

...Светит незнакомая звезда. 

Снова мы оторваны от дома, 

Снова между нами города, 

Взлетные огни аэродрома. 

Здесь у нас туманы и дожди, 

Здесь у нас холодные рассветы, 

Здесь на неизведанном пути 

Ждут замысловатые сюжеты... 

Воистину, было от чего свихнуться! 

Старенькая мама получала Аркашины письма и не знала, что делать: то ли гордиться сыном, то ли продолжать страдать от слишком уж «замысловатых» жизненных сюжетов. 

Через несколько лет Аркаша внял маминым мольбам и вернулся в ореоле комсомольского первопроходца. В итоге стал блистательным тележурналистом, которого знал не только Большой Сочи, но и вся страна, поскольку Аркадий Мелконян долгое время служил собственным корреспондентом Всесоюзного телевидения и радио по советскому Черноморью от Сухуми и до Новороссийска, оставаясь настоящим бойцом, при этом не потеряв ни на йоту дружелюбия и верности принципам закадычного товарищества, когда все пополам - и радость, и беда. 

Скажу прямо, такое бывает далеко не всегда и уж точно не со всеми. Спесь в этих случаях частенько кардинально деформирует личность. С этим я встречался множество раз. Прочитает смазливая девица погоду по телевизору - глядишь, на следующий день уже Джина Лоллобриджида! Не беда, что недавно месила разношенной резиной грязь родимого Котижопска. 

В тот раз Аркаша пришел с эффектным высоким мужчиной, от которого за версту веяло восточными мотивами. Тонкие породистые черты оттеняли красиво подбритые усики, темные, как маслины, глаза искрились доброжелательностью. 

- Катанян! - ахнул мне прямо в ухо Корсун. - Наш вгиковский профессор. 

Это был Василий Васильевич Катанян, режиссер документального кино, о котором лично я ничего не слыхал, но когда узнал, понял, что настоящая, наполненная смыслом жизнь все-таки проходит мимо меня. Да и друзей моих, самоуверенных до безобразия, тоже. 

Катанян был из редких персон, как говорили, обладавших магнетизмом общения. В тот вечер говорил немного, больше шутил по поводу чего-либо, но на исполненные почтительностью вопросы Корсуна отвечал охотно и с редкой осведомленностью. Мы, обычно говорливые, примолкли, когда узнали, что Катанян хотя и снимает документальную хронику, но в отечественной киножизни занимает особое место, хотя бы потому, что близким другом у него был Эльдар Рязанов. Еще в 1944 году они начинали учиться во ВГИКе у сверхзнаменитого Григория Козинцева, а на занятия частенько ходили домой к самому Эйзенштейну. 

Катанян весело рассмеялся и сказал: 

- Можете представить, я тогда записал в дневнике: «Любопытный старец». Это об Эйзенштейне! Каков масштаб наглости?.. 

Позже в небольшом виноградном дворике у Аркаши он рассказывал о тех временах более подробно, где легендарные имена мелькали как неоновые вспышки, освещая наши распахнутые рты. 

Дело в том, что супругой его отца, тоже Василия и тоже Катаняна, была та самая Лиля Брик, которая привлекла Маяковского с такой силой, что, встретив ее впервые летом 1915-го, потрясенный невероятной притягательной магией, он обрушил на Лилю весь размах своего вдохновения, пылавшего ярким поэтическим заревом: 

И небо, в дымах забывшее, что голубо, 

И тучи, ободранные беженцы точно, 

Вызарю в мою последнюю любовь, 

Яркую, как румянец у чахоточного. 

В пору, когда мы гостили у Аркадия, Лиля Юрьевна была жива и здорова, как, впрочем, и многие из тех, кого Катанян упоминал с теплотой, а иногда тонкой ироничностью, словно тоже они сидели за нашим столом и, посмеиваясь, внимательно слушали. 

- Василь Васильевич! Надо писать, - горячился Аркаша, не забывая подливать в бокалы домашнюю изабеллу, которая хранилась в огромных кувшинах, похожих на старинные греческие амфоры. - Пишу, но, правда, довольно лениво, - смеялся в ответ. - Все больше мечусь по белу свету с кинокамерой. Как лермонтовский парус в тумане моря голубом. 

Книга вышла, но незадолго до кончины Катаняна, случившейся в апреле 1999 года. Аркадий вручил мне свежий томик со словами: 

- Вспомни наш сочинский дворик и отметь, как он ее назвал! 

На обложке значилось - «Прикосновение к идолам», сверхточное попадание прямо в саму сердцевину. Герои книги - Эйзенштейн, Лиля Брик, Рязанов, Серафима Бирман, Раневская, Пастернак, Луи Арагон, Эльза Триоле, Иван Пырьев, Поль Робсон, Сергей Параджанов, Майя Плисецкая и подобные. Люди из катаняновского детства, юности, зрелости, с которыми жизнь наполнялась содержанием редкой насыщенноКнига увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги. сти, из чего, по счастию, он не растерял ни единой капли своих впечатлений. 

Только кинохроникер, у которого нет права на репетицию и повтор, способен на столь тонкую трактовку личных наблюдений. Чего стоят воспоминания о похоронах создателя «Броненосца «Потемкина», великого и неповторимого Эйзенштейна! 

«Он боялся сглаза, верил в приметы. Ничего не начинал в понедельник и пуще всего страшился черной пятницы, стараясь в тот день не затевать серьезного, не выходить из дому. И, о ужас! Хоронили его в черную пятницу, 13 февраля 1949 года. Я тогда на это обратил внимание, - пишет Катанян, - панихида была душераздирающей. В большом зале Дома кино на Васильевской собралась шелестящая толпа. Пришел Сергей Прокофьев, перед ним несли корзину цветов. Он остановился в дверях, на него тут же направили ослепительный свет кинохроники. Блестели стекла очков, гений щурился, беспомощно висели длинные руки. Он так и не подошел к гробу, смотрел издали. Черкасов появился ненадолго - между съемками, по лицу текли слезы. Поднялся на помост, прикоснулся лбом ко лбу покойного на несколько секунд и быстро вышел. Любовь Орлова и Вера Марецкая рядом горько плакали. Речей не помню, кроме той, что произнес Станислав Ростоцкий, наш сокурсник. Взволнованно начал: «Я готовился выступить на юбилее, а говорю на похоронах». 

Вскоре в Доме кино должны были праздновать пятидесятилетие Сергея Михайловича. В почетном карауле мы стояли вчетвером: Азаров, Дорман и Рязанов. Народу было несметное количество. Настало время выносить гроб. У изголовья Пера Аташева. Подошел Григорий Александров, она подняла заплаканное лицо, их взгляды встретились, она кивнула. И тогда вознесли гроб. Как сегодня, я помню тот взгляд Александрова и ответный Перы. В крематории Эйзенштейна укрыли платом из «Ивана Грозного» - черный бархат, расшитый золотом. Когда гроб стали опускать в преисподнюю, туда бросился директор картины и снял плат - он числился за «Мосфильмом»! Это потом мне сказал Веня Дорман, который тоже спустился. А Шкловский в своей книге сочинил: «Прах Эйзенштейна смешался с золотом». Красиво, но золото само по себе, прах сам по себе, а воспоминания Шкловского сами по себе». 

Мне, как автору сего повествования, особенно по душе люди, которые умеют сквозь прошлое, окутанное, увы, потерями, увидеть то, что возвращает ушедших в нашу жизнь во всем блеске их остроумия, оптимизма и энергии. Не зная об этом, мы остаемся одни-одинешеньки на вечном Острове Невезения. Как сейчас, например. «...У меня много фотографий Эйзенштейна, и среди них немало веселых, при всех трагических поворотах его судьбы, - вспоминает Катанян. - Он был один из самых остроумных людей, которых я встречал. Что-то я запомнил от личного общения с ним, что-то узнал от других, когда работал над картиной о нем. Приходят в голову все больше веселые «мо», но то не означает, что он вечно шутил. Однажды на занятии накричал на нас, не помню за что, но помню, что это было неожиданно и страшно. В начале войны, отвечая на вопрос, какая у него воинская специальность, не задумавшись, ответил: «Движущаяся мишень!» Эльдару Рязанову, которому благоволил, сказал: «Ты молодой, у тебя все спереди!» Во время войны в Алма-Ате он делал кинопробы к фильму «Иван Грозный». На роль Ефросиньи снял Фаину Раневскую и Серафиму Бирман. Худсовет утвердил Бирман. Против этого, как говорится, не попрешь. И вот на местном базаре, где встречались все эвакуированные, Раневская прямо в толпе разговаривает с Мариной Ладыниной. 

- Как идут съемки? - спросила Ладынина, ни о чем не подозревая. 

- Да я у этого изверга и не собираюсь сниматься! - воскликнула обиженная Раневская. - Даже если мне будет грозить голодная смерть. Лучше я стану торговать кожей с собственной задницы, чем играть Ефросинью! 

Вскоре она улетела в Москву, где получила телеграмму: 

«Как идет торговля? Эйзенштейн.» Как-то зашел разговор - когда умер Немирович-Данченко? Никто не помнил. Сергей Михайлович уверенно ответил: «25 апреля 1943 года!» Мы удивились - откуда такая точность? 

- Очень просто. Из Алма-Аты, снимая «Грозного», я послал ему телеграмму с просьбой разрешить Ирине Гошевой приехать на пробу. Получаю ответ с категорическим отказом. У меня срывались съемки, и я в сердцах воскликнул: «Чтоб ты сдох, проклятый старик!» Утром радио передает, что он и впрямь умер. Это меня так потрясло, что я запомнил ту дату. 

У неугомонного Мелконяна, которого одновременно можно было встретить в нескольких местах, имелась единственная страсть, точнее, страстишка, что вязала его намертво: он любил удить рыбу. Когда рано утром мы с Корсуном встретили его в районе сочинского морвокзала с удочкой и в треуголке на голове, свернутой из старой газеты, Валька не мог сдержать изумления: 

- Аркаша! Ты как осовремененный дед Щукарь! Согласись, на фоне этих пейзажей - это более чем странно! - он провел дланью по открыточным фасадам Сочинского морского вокзала. - Выглядишь неожиданно, как Брежнев на городском пляже. 

Аркадий захохотал: «Да уж! Леонид Ильич отчебучил!» Дело в том, что перед этим произошел случай, о котором судачил весь Сочи. Леонид Ильич Брежнев, генеральный секретарь ЦК КПСС и большой любитель морских купаний, всегда с заплывами на изрядные расстояния, отдыхая в Сочи, по привычке уплыл далеко от берега. Понятно, в сопровождении дюжих хлопцев из «девятки», что неусыпно бдили отцов государства во всех случаях. В таких тем более. Брежнев тогда был человек могутный и на свое сопровождение просто не обращал никакого внимания. 

Однако кто уж и чего там недоглядел, но внезапный бриз стал уносить пловцов в морскую даль, хотя все-таки больше вдоль берега. Сыграли тревогу, но Леонид Ильич, в годы войны испытавший все ужасы десантов Цемесской бухты, категорически отказался подниматься на борт катера, продолжая добираться до берега сам. 

И добрался, но в итоге вся компания выкарабкалась из воды так далеко от окольцованных заборами правительственных пляжей, что босым порядком пришлось ковылять в «расположение» прямиком через народные лежбища, где отдыхающие радостным гиканьем встречали «дорогого Леонида Ильича» в одних трусах. 

Надо отдать должное: в ответ на возбужденные возгласы генсек искренне смеялся и разводил руками. Дескать, с кем не бывает?.. 

- Хороший человек! Главное, незлой, - заключил Аркаша, не выпуская из рук удочки. 

- И чего тут ловишь? - спросил я, глядя на поплавок, болтающийся промеж окурков. 

- Ставридку, - ответил Аркаша, - а когда повезет, могу и лобана взять. Знаешь, какое это удовольствие? Свежеизжаренная ставридка, да еще со сковородочки. 

Тем ясным утречком мы ее и попробовали. Причем на гостевой веранде морвокзала, где, говорят, любил обедать сам Гагарин, откуда открывался изумительный вид на белые пароходы. Аркаша в Сочи слыл популярным настолько, что в любом месте обязательно находился кто-то, которому хотелось сделать ему приятное. В данном случае то был шефповар, абхаз Варлам Гогия, с которым Мелконян учился с первого класса. Город-то интернациональный, все местные как одна семья. 

Нам приготовили ставридку с лучком на прованском масле, обогатив стол барабулькой, добытой уже сетью, к тому же блатным чешским пивом, превратив завтрак в уютное общение, сопровождаемое мелконяновской повестью о том, как он «ходил» в Сибирь во времена своей комсомольской юности, о которой, как мне казалось, продолжал тосковать всегда. 

- Ты был на Байкале? А ты побывай, прекрасные люди, чудесный там край! - запрокинув голову с роскошной, как у Паганини, шевелюрой, поблескивая вечными очками, Аркаша звонко декламировал под общий хохот, поскольку все хорошо знали происхождение стишат. Их автор был известен всему свету. Он работал на краевом телевидении редактором художественный передач, но прославился тем, что сочинял для колхозных агитбригад трескучие речевки типа «Мы веселые кубанцы, любим песни, любим танцы...» или «Коль зовешься казаком, не дружи ты с табаком!» 

Продолжение следует