Путешествие по розовым облакам

Краснодар, 27 июля – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».

Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги. 

Владимир Рунов, писатель, доктор филологических наук, профессор КГИК, кандидат исторических наук, заслуженный работник культуры России, заслуженный журналист Кубани и Адыгеи, Герой Труда Кубани.

Продолжение. Начало в № 40 (441) 

Потом мы уже сблизились настолько, что в беседах затрагивали темы весьма острые и откровенные, Вагаршак, работавший над большим романом «Между нами меч», стал давать читать мне готовые главы. 

Я чувствовал, что он пытается обострить внутрисюжетный конфликт, но его что-то связывает, не позволяет выйти на уровень того потрясения, когда читатель начинает без остатка погружаться в авторскую правду, не скованную внутренней цензурной осторожностью. Особенно когда эти ограничения происходят осознанно, главным образом в угоду будущему издателю, и автор подгоняет сюжет под некие общепринятые гуманистические декларации, которых в условиях войны не было, да и быть не должно. В реальности прошедшая, слава Богу, война, как никакая до того, была жестокой и кровопролитной, без жалости ни к старому, ни к малому, без всяких правил и наставлений, с потоком жертв, по большинству никакого от ношения к военным действиям не имеющих. 

- А вы не можете вспомнить что-либо необычное, чему были свидетелем? - спросил я. - Ведь за четыре года наверняка всякого насмотрелись. Вагаршак, опустив голову, задумался. Чувствовалось, что внутренне что-то пролистывает из того прошлого.

 - Может, плен? - пытаюсь угадать. 

- Да нет! - смеется. - Я ж к финнам попал, а у них лагерей почти не было. Да и кутузка оказалась вполне сносной: теплой, чистой, с двухразовой кормежкой. Хотя один ужас таки видел, но это было уже после войны. И стал рассказывать, как расстреливали Антонеску. 

Тогда к смерти приговорили пятерых. Кроме него, к стенке поставили министра внутренних дел Константина Василиу, губернатора Транснистрии Георге Алексаняну, вице-премьера Михая Антонеску и министра обороны Константина Пантаци. Наспех переодетых в штатское, их вывели на опушку леса к врытым столбам, несвязанных и даже без наручников. Долго ждали каких-то бумаг, якобы постановления о по миловании, а потом махнули рукой и начали подымать, выстраивая в шеренгу, расстрельный взвод. Те было уже передернули затворы, как подлетает мотоциклист и вручает решение трибунала о замене расстрела на пожизненную каторгу, но единственному - Пантаци. Его тут же увели, и сразу раздалась команда. Вначале предварительная: «Товсь!..», потом исполнительная: «Пли!..» 

После залпа вдруг обнаружилось, что Антонеску жив. Обливаясь кровью, он прохрипел, чтобы в него выстрелили еще раз: «Вы ж меня не убили…» 

Усатый капрал, командир расстрельной команды, прямо от бедра стал палить из парабеллума. Медик наклонился, поднял голову и сказал, что осужденный попрежнему дышит. Он же выяснил, что недострелен рядом лежащий без сознания Василиу. Капрал грязно выругался и открыл по обоим беспорядочную стрельбу, до тех пор пока оружие не чвакнуло затвором - кончились патроны. Только после этого все было завершено. 

- Помню, - усмехнулся Вагаршак, - страшно воняло сгоревшим порохом. Он у румын какой-то особо вонючий, как, впрочем, и все остальное. 

- На вас это произвело тяжкое впечатление? 

- Нет! - подумав, ответил Вагаршак. - Я насмотрелся на уничтожение беззащитных людей еще во время ленинградской блокады. Пепел, который стучал в сердце, - это, мой дорогой, не просто яростный образ. Я ненавидел их люто, особенно тех, кто развязал войну. Потому считал, что Антонеску вполне достоин возмездия. Скажу так, чувство это, безусловно, злорадное, почти сладостное, хотя соглашусь, что мера справедливости в таких делах нередко уходит за красную черту. Война, брат, штука очень жестокая, и любой, кто к ней подталкивает, должен всегда предвидеть парабеллум своего возможного капрала. 

Летом сорок третьего года меня по ранению на короткое время отпустили к родителям в Краснодар. Здесь на базарной площади как раз вешали карателей после приговора, знаменуя начало широкого государственного возмездия, первого в войне - Краснодарского трибунального процесса, закончившегося Нюрнбергом. 

Я пошел, смотрел и, ты знаешь, вместе с многотысячной толпой, что окружила эшафот, бурно аплодировал. Поверь, тех нелюдей, включая и Антонеску, было за что наказывать! Меч - очень важный предмет для защиты человеческой жизни от посягательств разного рода воинствующих идиотов. Учти, Володя, человек, который берет в руки оружие для нападения, должен твердо усвоить, что себя тоже обрекает на смерть. Она вполне может прийти в образах и подобиях, что настигли «доблестного» Антонеску. Несмотря на маршальские эполеты и золотые кресты, пристрелили, как бешеную собаку. У румын, кстати, это делается запросто. Впоследствии они так же расправились и со своим коммунистическим кондукэтором, я имею в виду Чаушеску. Да еще и жену заодно расстреляли. Женщину, к тому же сильно пожилую, все равно не пожалели. Вот такие они, хотя на фронте разбегались быстрее всех гитлеровских прихвостней. С помощью Вагаршака я постепенно (не сразу, конечно) стал выбираться из репутации не только «Вовы», но и телевизора вообще. Со временем, как через увеличительное стекло, стал выявлять всю поверхностность дела, которым занимался, что вязало по рукам-ногам, особенно под приглядом тогдашних партийных чиновников. Вот уж где собиралась вся верноподданная серость!.. Вагаршак внимательно читал мои редкие газетные публикации и всякий раз наставлял: 

- Надо писать! Все эти телеинтерпретации, которыми ты подкрашиваешь нашу жизнь, - дешевый портвейн, рано или поздно приведет к духовному алкоголизму. Когда опомнишься, многое станет просто недосягаемым. Возможности упустишь, вторым Верткиным станешь. Он ведь тоже когда-то писал стихи про красноперых рыб. Надежды подавал, я помню. 

К сожалению, я не внял и долго хлебал ту сивуху, вопреки его советам подгоняя свое появления на экране под «чего изволите?» По-серьезному писать стал, когда Вагаршака уже не стало. 

До сих пор пытаюсь понять истоки оптимизма и доброжелательности людей времени с опьяняющим ароматом недавней победы. Понятно, что по утрам уже не гремел грозный голос Левитана, озвучившего военные сводки, и принципиально иная жизнь пришла на разрушенную, но по-прежнему полуголодную землю. 

Однако всякий май народ плакал счастливыми слезами, уверенный, что после пережитого никакая война уже просто невозможна. Да вот предсказать на нашей планете ничего нельзя, хотя Блудник (он же Рудольфо Апельсино) пытался это сделать, сочиняя бредовые стишата, типа: 

...Она кровью писала на стенах -

 О любви, про любовь и с любовью, 

Она маслом писала на венах,

 Правда, больше ей нравилось кровью.

 Она красила волосы в синий 

И без зеркала стриглась нелепо, 

Раздеваясь довольно красиво,

 Чтоб под вечер выйти из склепа… 

Это в стиле, когда в ранние годы Сима Блудник начинал бродить по кладбищам, пытаясь угадать, кто тут злодей, а кто праведник. 

А как это сделать, если сразу после войны, наученные горьким опытом, Объединенные Нации поволокли планетарных злодеев на виселицу? Куда их еще?.. До кучи к тем миллионам, что за шесть лет поклали в яму всемирной бойни. 

Случилось это в ночь на 16 октября 1946 года в спортивном зале Нюрбергской тюрьмы. Одиннадцать трупов главных военных преступников тайно отвезли в Мюнхен, где находился ближайший крематорий. Там жгли весь день, поскольку от недостатка напряжения периодически вырубалась электроэнергия. Вечером с американского четырехмоторного В-29 через центральный бомболюк развеяли прах, перемолотый в раскаленную пудру на шаровой мельнице цементного завода, над Центральной Германией, с надеждой, что это последние земные злодеи, что активировали уничтожение всего живого до промышленных конвейеров. 

Ох вы, заблуждения наши тяжкие! Ну кто тогда мог предсказать, что розовое пухленькое создание, родившееся ровно через год после той справедливой поучительности на другом конце планеты, в Чикаго, на берегу изумительного озера Мичиган, нареченное при рождении Хиллари Дайан Родэм, через семь десятков лет превратится в неукротимую госпожу Клинтон, снова реально грозящую миру ядерным пеплом. 

То, что в образе старухи Шапокляк, с наспех перешитым фейсом, она способна на многое из репертуара этаких угроз, хорошо видно по сцене визгливого восторга, с которым рассматривала смерть генерала Каддафи, посылавшего американцев куда подальше от своего благополучного государства под названием Ливия. Аж зашлась в сатанинском хохоте, разглядывая, как озверевшая, науськанная ею же толпа рвет на куски живую человеческую плоть. Ну, не бешеная ли? Так наверняка собирается хохотать, рассматривая опаленные контуры наших городов… 

Сима Блудник уже не ответит ничем, поскольку умер. Но в России свято место пусто не бывает. Николай Зиновьев, русский поэт, быть может, самый пронзительный в нынешнем российском пространстве, утверждает из крохотного Кореновска, что вся Россия сплошь и рядом состоит из неуступчивых углов, о которые ломали шеи и хребты армии тех, кого в 1946 году так тщательно жгли в мюнхенских печах. 

Кстати, неподалеку от той пивной, где сумасшедший ефрейтор с пеной у рта (как и нынешняя Шапокляк) звал германских, румынских и прочих психопатов в победоносный поход на Россию. Чем дело закончилось, можно проверить по записям в погребальных книгах мюнхенского крематория. Они до сих пор неплохо сохранились. 

Глядя же нынче на семидесятилетнюю бабульку, обсыпанную рождественскими блестками, словно елочный шарик, и переполненную воинственностью на уровне паранойи, так и хочется вспомнить Горького, который устами вельможного попа Павлина в споре с неукротимым Егором Булычевым воскликнул:

 - Мадам! Уже не о земном пора думать!.. Воистину, в таких случаях слушайте русского поэта, во все времена праведника: 

Нам опять угрожают, о Боже, 

Это уже ни на что не похоже. 

Да поймите вы все в этом мире: 

У нас даже картошка в мундире. 

…Они появились в Краснодаре почти одновременно и пошли учительствовать в средние школы: Вагаршак Мхитарян, Илья Алешин, Юрий Абдашев и Виталий Бакалдин. Первые трое как раз и были во фронтовых мундирах. Виталий пока юниор, но уже знавший, что такое война в самом страшном ее преломлении - оккупации. 

Удивительно, но это было время невероятной тяги к любому виду творчества - спорту, поэзии, музыке, театру, особенно кино. Восстановленный почти сразу кинотеатр «Кубань» с утра до вечера опоясывала тройная очередь. На всю страну протяжно кричал Тарзан, кинокумир нынешних прабабушек. Воплем ему отвечали городские дворы, трещали ветхие сараи от мальчишеских полчищ, перескакивающих с крыши на крышу. Пожалуй, именно те неуправляемые игры вносили уверенность, что все худшее позади. 

Небольшой южный город знал и боготворил свою интеллектуальную элиту: выдумщиков, эрудитов, острословов. Первыми номерами туда входила та четверка, по-серьезному игравшая в благородных рыцарей. Время романтики у них забрала война, но сейчас, нагоняя упущенное, они вовсе не забавлялись. Они вовлекали в свои забавы новое поколение, на этот раз своих учеников и учениц. 

Атосом, конечно же, стал Вагаршак, самый уравновешенный и доброжелательный. Перед войной он изучал в Ленинградском университете французскую филологию. Но заниматься в аудиториях пришлось недолго. Сразу после объявления войны из недоучившегося студента стали готовить разведчика для заброски в тыл врага. В чью шальную голову пришла такая мысль - неизвестно. Юноша с эталонным армянским носом был так же похож на финна, как финн на армянина. 

Он благополучно пересек линию фронта, но первый же встреченный крестьянин в ответ на вопрос «Где находится железнодорожная станция?» отвел его в полицейский участок. От гибели Вагаршака спасло то, что он попал все-таки в суомский застенок. Маршал Карл Маннергейм, бывший русский генерал, запретил обстреливать Ленинград из тяжелых орудий и к пленным русским относился много мягче, чем гитлеровские генералы, подгоняемые изуверистым Гиммлером. Поэтому после войны удачно избежал преследования и, скончавшись в 1951 году, был удостоен национальных похорон. В то время как Генриху Гиммлеру сразу после нашей Победы пришлось глотать цианистый калий. 

Мхитарян рассказывал об их историях всегда с неизменной долей юмора, которая вообще была присуща всем его монологам. Он считался лучшим в городе преподавателем французского, но мечтал о писательской карьере. 

Его книга «Год - тринадцать месяцев» - и по сию пору самое яркое повествование о краснодарской школе шестидесятых годов. Так, как ученики любили Вагаршака, они не любили никого, особенно после одного случая. Он работал в престижной тридцать шестой школе, где учились не только самые красивые девчонки, но и усилиями Вагаршака проводились изысканные костюмированные балы, особенно на темы литературных героев. Однажды местный «Квакин», отвергнутый очаровательной десятиклассницей, во главе оравы окрестных хулиганов стал ломиться на новогодний маскарад. Когда входная дверь стала угрожающе трещать, потерявший терпение Вагаршак скомандовал: «Открывай!» Нет, право же, как умело у нас готовят разведчиков! Оскаленного золотой фиксой «Квакина» встретил поставленный удар такой силы, что будь рядом настоящий Атос, он непременно бы изрек: «Поздравляю, сударь! Для начала неплохо!..» 

Но во всех других случаях Вагаршак оставался человеком удивительной доброты и деликатности, поэтому и не стал членом Союза писателей, хотя его пьеса «Верните бабушку!» триумфально прошла по десяткам театров страны. Он мог быть украшением кубанской драматургии, но не стал им. Ибо когда дело доходило до оценок, в тайных канцеляриях крайкома партии никак не могли уразуметь: «Почему армянин оказался в финском плену?» 

Продолжение следует