Путешествие по розовым облакам

Краснодар, 22 июля – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».

Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги.  

Владимир Рунов, писатель, доктор филологических наук, профессор КГИК, кандидат исторических наук, заслуженный работник культуры России, заслуженный журналист Кубани и Адыгеи, Герой Труда Кубани.

Продолжение. Начало в № 40 (441) 

В конце 1993 года, после долгих кругов по беспокойной жизни, где «партийные товарищи» меня гоняли, как одинокого волка, я вдруг нежданно-негаданно вернулся туда, откуда начинал, в Краснодарскую государственную телерадиокомпанию «Кубань» (так в ту пору стала называться студия телевидения, а потом краевой телерадиокомитет). Вернулся (кто бы мог подумать!) в качестве руководителя. 

Это были те самые лихие девяностые, что прошлись по стране железной метлой, не минуя ни одного угла. Я не был в студии лет двадцать и думал, что многие уже умерли. Слава Богу, ошибся! В образе опустившихся одров они бродили по заплеванным закоулкам, пугая друг друга (а меня так тем более) физической и душевной деформацией, где сошлись в одно целое разные качества людей, потерявших в жизни все ориентиры. Честно говоря, большинству было уже давно на все начхать! Однако грозная тень Бароновой по-прежнему витала в убитом всеми видами пороков коллективе. На работу она давно не ходила, жалование ей возили домой. 

Передо мной сразу встала альтернатива: или, как предшественнику, смириться с разрухой, или решительно подступить к реконструкции всего, прежде всего коллектива, который притих в ожидании: «Что же буду делать, если меня отсюда выставят?» 

Для многих выглядело как конец жизни, хотя он фактически уже давно наступил. Однако я понимал, что, не решив проблему Бароновой, мне очень трудно будет убеждать других, заслуженных, но чрезвычайно изношенных временем и пороками людей уступить место молодым. Более того, проблема усугублялась и тем, что Валя всю жизнь относилась ко мне хорошо, нередко помогала, часто защищала. Мама моя, человек верующий, всегда подчеркивала: 

- Господь простит тебе небрежение к нему, но никогда не простит несправедливости по отношению к другим. Помни это! 

Наконец я решился и поехал к ней домой. Бывал там не раз, где немало связано с полузабытыми, давно канувшими в Лету событиями, людьми, прошедшими через забубенную и беззаботную молодость. 

Дверь открыла старая и, судя по виду, очень больная женщина. В одутловатом, опухшем лице с трудом узнаю Валентину Андреевну. 

- Думаешь, не знаю, зачем ты пришел? - медленно, с одышкой просипела она, потянувшись за очередной сигаретой. Я обратил внимание: самые дешевые - «Прима». 

- Хочешь, чтобы ушла... Ты, наверное, забыл, что я первый телевизионный диктор на Кубани. Первей и не бывало. Но уходить, видать, пора. Пора... - и снова глубокая (судя по всему, единственное, что облегчает) табачная затяжка. 

Я молчал, сраженный запустением, охватившим мир этого некогда блистательного дома, где всякая вещь тщательно разыскивалась, отбиралась, покупалась за любые деньги. Ей обозначалось место, она предъявлялась гостям как торжество изысканного и прочного благополучия. Все в прошлом! 

«Прошлом, прошлом, прошлом», - тупо стучало в голове. Старость в таких случаях подходит с разрушением самого главного скрепа - семьи. По любому углу этого жилища чувствовалось, что впереди худшее. Хотя куда уж?.. 

- Не надо меня убеждать ни в чем! - она сбрасывала пепел прямо на подол старого халата. - Облегчу твою задачу, Володя, - и положила на стол тетрадный листок, вырванный наспех. - Забирай. Это заявление. Извини, дорогой, хочу остаться одна. 

Кляну себя до сих пор. Она тщательно и от всех скрывала, что у нее тяжелая форма рака. Через месяц в заграничный город, где я был в командировке, пришла телеграмма, состоящая всего из двух слов: «Баронова умерла». 

Простите меня, Валентина Андреевна, если можете!.. 

Саша скончался раньше - в том доме, где и жил. Позвонила Шура, женщина, что приютила его и преданно ухаживала до самого конца. Попросила приехать. 

- В этом кресле. Потянулся к телевизору и вдруг закашлялся. Аневризма лопнула. Она и должна была когда-то лопнуть. Слава Богу, не мучился. Иногда в шутку просил, чтобы похоронили на солнечной стороне. Он ведь был такой солнечный человек. Кто бы знал?.. - заключила тихо и грустно, уткнувшись в полотенце, которое не выпускала из рук. 

Вова из телевизора 

Женился я почти случайно. Во всяком случае неожиданно, да так быстро, что вогнал родных и близких в дикую оторопь. Они догадывались, что от меня чего угодно можно ожидать, но чтобы от мимолетного знакомства до дверей ЗАГСа прошло 23 дня - этого даже ко всему привыкшая мама готова не была. 

Даже по меркам нынешнего времени вполне можно с ума сойти! Но, по счастию, тот  брак оказался для меня настоящим джекпотом. Сверхточное попадание, о котором я подробно написал в романе «Стрельба на поражение» и добавить ничего не могу. Пожалуй, кроме одного: моя дорогая супруга Алла Яковлевна всю жизнь твердит, что если бы ей дали тогда еще пару недель на раздумья, она бежала бы от меня сломя голову, тем более от женихов отбоя не было. 

Нынче я утешаю ее основным доводом, что она уже была бы вдовой, поскольку все ее потенциальные женихи и ухажеры давно померли. Такая судьба! Не знаешь, где найдешь, где потеряешь… После скромной свадьбы мы поселились у ее родителей, на улице под названием Клубная. Никакого клуба там и в помине не было, окромя большущего котлована, что маячил перед нашими окнами, так и не начатого строительством Дома культуры Общества слепых, куда окрестные жители втихаря спускали бытовой мусор. 

Теща моя, Юлия Андреевна, которая по паспорту звалась Ульяной, сразу восстала против «Вятки», тем более Аллочка, наплевав на увещевания родителей, грациозно запрыгивала мне за спину, сразу и решительно отказавшись от запасного колеса на своей спине. 

- Я что, вейблюд? - сказала, чуть картавя. Как ни странно, это придавало ей милую пикантность. Однако после этого с колесом за спиной было покончено раз и навсегда, как, впрочем, и с самой «Вяткой». 

На студии телевидения я выпросил у Грачева загнанный кем-то до заклинивания поршня и пылившийся в гараже мотоцикл с коляской. С помощью Корсуна мы отремонтировали его и грохотали по городу уже на тяжелом армейском К-750, развозя друзьям все: от картошки до угля. 

По тем временам это было круто, хотя тогда и велосипед с моторчиком шел с должным уважением, если учесть, что краснодарский трамвай после всякого дождя вставал там, где его, горемычного, заставал ливень. Горожане с проклятиями и босиком топали по лужам, наутро газеты надрывались: «Доколе!», а трамваи, по-моему, в таких случаях стоят и по сей день. Друзья мои Аллочку приняли радушно, тем более что она училась на врача, и великодушный Корсун открыл ей даже карт-бланш в подвал куда студентов пускал крайне редко. Но она туда совсем не рвалась, поскольку оказалась старательной зубрилой, да и болтовня наша ей чаще бывала не по душе. 

- Вы какие-то злые! - однажды пригвоздила всю гоп-компанию. - Говорите обо всех плохо.

 - С чего это ты взяла? - взвился Мишка Архангельский.

 - Мы взыскательны, - начал было рассуждать Корсун. - Как художники. Творцы, если хочешь. Искусство не может развиваться без критики, неких обострений межличностных отношений. 

- А я не хочу этакого слушать! - вдруг показала зубы моя юная жена, которая вроде считалась тихоней. 

- Ба-а! - протянул Архангельский. - Нас, кажется ставят на место?

 - Ну вас! - махнув рукой, Алла натянула белоснежный халат и бросив мне на ходу: «Я на лекции!» - хлопнула дверью. Больше в подвале она не появлялась. 

- Вот очередная загадка жизни, - изрек Корсун. - Красивая девушка, на вид вполне безобидная, а вдруг ни с того, ни с сего начинает фордыбачить. 

Я промолчал, поскольку уже знал, что именно такие тихони часто бывают неуступчивы и избыточно принципиальны. 

Если Алла чего-то не хотела, никакие доводы с места ее сдвинуть не могли. К такому течению дел пришлось привыкать, поэтому вскоре она, погруженная в учебу, стала чуть ли не единственной, которой моя телепопулярность, тем более в пределах Клубной, была по барабану. 

Вообще, появление на той улочке достойно отдельного рассказа, прежде всего потому, что самая красивая девушка городской окраины, к которой один из ухажеров, «моряк, красивый сам собою», приезжал аж из Одессы, неожиданно предпочла выскочить замуж за нерослого, не очень перспективного, без жилья и даже с временной пропиской молодого человека с весьма сомнительной репутацией, который к тому же вел себя достаточно высокомерно. 

- Подумаешь, цаца, на телевидении работает! - рассуждали соседи, откровенно выражая моей теще сочувствие. Та, такая же непредсказуемая тихоня, только что и смотрела по сторонам глазами, полными слез. Лично ей импонировал Алкин однокурсник по фамилии Гриб. Юлия Андреевна на него сильно рассчитывала. Да вот не пришлось! 

Так продолжалось до тех пор, пока я не стал появляться на экране в образе спортивного комментатора. В те времена телезритель был еще не сильно искушен и оставался девственен, как кроткая телочка из колхозного стада. Все, кто постоянно маячил в «ящике», для народных масс становились кем-то вроде счастливых избранников. Много лет спустя мой непосредственный начальник, телеизбранник мирового уровня Михаил Ефимович Швыдкой, на коротком сроке председатель ВГТРК, не уставал повторять, что если его (извиняюсь!) задницу показывать по телевизору каждый день, у нее будет самый высокий рейтинг. В реалиях, особенно нынешнего времени, он, безусловно, прав! 

Я, конечно, маячил не всякий день, но каждую неделю точно в итоговой спортивной программе. Этого было вполне достаточно, чтобы отношение ко мне коренным образом изменилось, и вскоре я превратился в рослого, красивого и даже значительного. Самая примечательная фигура нашего двора, баба Соня, старая носатая армянка, вещала на всю улицу, что «в ихнем доме поселился Вова из телевизора», то есть я. 

Под этаким странноватым брендом я прожил несколько лет и благодарен судьбе, что именно на Клубной она свела меня со знаковыми людьми, прежде всего с Вагаршаком Мхитаряном, человеком, который так или иначе влиял на судьбы многих местных творческих персон. Он был талантливым учителем, к тому же французского языка, по своей глубинной сути всегда оставаясь человеком, с которым любому было чрезвычайно комфортно, а для меня, молодого и глупого, так и сильно поучительно. 

Именно Вагаршак убедил «Вову из телевизора», что только литература (особенно замечательная русская) определяет состояние и качество всех видов творчества, от классического балета до журнала «Мурзилка», а в конечном итоге воздействует на состояние и настроение общества. 

Баба Соня была матерью Вагаршака, а отец, перенесший тяжелый инсульт, старый, величественно-горбоносый Христофор, опершись на массивную трость, с раннего утра и до позднего вечера сидел на скамейке под раскидистой абрикосой. Принимая меня за армянина, он подозвал однажды Аллу и, подняв большой палец, с трудом, но одобрительно произнес: 

- Наш, однако! 

В отличие от еще более старого Христофора, баба Соня была говорливой, не по возрасту живой старухой, окутанной цепью легенд, одна из которых относилась к периоду оккупации Краснодара. 

Пока отец и сын на фронте, баба Соня командовала двором, как бывалый ротный в обстановке стойкой обороны. Рядом квартировали румыны, которые шарили по дворам с целью что-нибудь утащить. 

Они, конечно, не немчура треклятая, но неприятностей несли тоже предостаточно, особенно когда подопьют. Однажды пара бухих в зюзю солдат пыталась ухватить прямо на улице двух девок и поволокли было их уже в сарай, как с криком с крыльца вылетела баба Соня. Распахнув сарай, она стала показывать солдатам вереницу человеческих скелетов, аккуратно развешенных по стенам. 

Дело в том, что перед оккупацией жители растаскивали все, что оставалось на произвол судьбы. Заводы, магазины, склады, аптеки, дома бежавших от вражеского нашествия людей, которым оставаться под немцами было никак нельзя: коммунистов, евреев, заводских специалистов, ученых, чиновников... 

Рафик, младший сын бабы Сони, двенадцатилетний оторвила, носился как угорелый, стаскивая в сарай все, что плохо лежало. Он и приволок в амбары те скелеты, последнее, что оставалось в магазине учебных пособий, который находился на соседней улице. Пластмассовые кости, вывешенные на стене сарая, и спасли девок. Трусоватые бойцы маршала Антонеску после такого вообще обходили их двор седьмой дорогой. 

Вагаршак, когда пересказывал эту историю, всегда вспоминал, как в конце войны служил в Бухаресте и доставлял в зал суда арестованного кондукэтора.

 - Что это такое? - спрашивал я. 

- Не что, а кто! Антонеску, конечно. Фюрер или дуче, только в румынском исполнении, - отвечал Вагаршак, навоевавшийся досыта и даже немного посидевший в плену. Правда, финском. 

- Знаешь, держался молодцом! – вспоминал он. - Когда в августе 1944 года король Михай решил порвать союзнические отношения с немцами, то Антонеску стал тянуть резину, обставляя возражения всякого рода условиями. Немцы его, кстати, перед этим наградили Рыцарским крестом, и, судя по всему, не зря, поскольку он затащил на советскую территорию миллионную армию, половину которой там и перебили. Под Сталинградом особенно. 

- Михай после этаких возражений, - продолжал Вагаршак, - тут же приказал арестовать своего кондукэтора (за что наши тоже не остались в долгу, удостоив короля орденом Победы) и выдать Антонеску советскому командованию. До суда его отправили в Москву, а в мае мы его конвоировали обратно в Бухарест, где трибунально судило уже прокоммунистическое правительство. Охраняли, конечно, румыны, но мы подстраховывали. Я всегда находился поблизости в роли запасного переводчика и хорошо помню, как Антонеску решительно отвергал все обвинения, но самое удивительное, требовал приговорить себя к смертной казни. 

Просьбу о помиловании решительно отверг, пытаясь приказать, чтобы его как командующего армией расстреливали солдаты, а не жандармы. Ему отказали, и я хорошо помню, как на весь лес, когда поставили перед расстрельным строем, он зычно орал: 

- Канальи треклятые!.. 

Продолжение следует