Путешествие по розовым облакам

Краснодар, 8 июля – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».

Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги. 

Владимир Рунов, писатель, доктор филологических наук, профессор КГИК, кандидат исторических наук, заслуженный работник культуры России, заслуженный журналист Кубани и Адыгеи, Герой Труда Кубани.

Продолжение. Начало в № 40 (441) 

Корсун сделал паузу, наслаждаясь общей оторопью и развешенными ушами. Где сочиняет, где говорит правду, не поймешь. Но все равно любопытно, особенно когда рассказ из жизни министров. 

- Че, грохнуть хотел, что ли? - спросил кто-то. 

- Ну до этого, слава Богу, не дошло, - продолжал наш друг, удовлетворенный произведенным эффектом, особенно к месту декламацией пушкинских стихов. 

- А вот в Тбилиси бедную Валю сразу и люто возненавидели, в первую очередь родственники. Министрто мужик возрастной, жену не так давно схоронил. А тут - на тебе! С погребения столетней бабки является в сопровождении ослепительной красотки, да еще в качестве жены. И какой! Увеличенная копия Мерилин Монро! Все грузинское политбюро в шоке. Мжаванадзе, первый секретарь, на премьере в театре Руставели как Вальку узрел, так к ручке и припал. Совсем как в «Анне на шее». К Кикнадзе не без укора: 

- Почему такое сокровище скрываете? Нехорошо, голубчик. Не по-товарищески. Тот в ноги: 

- Не вели казнить!.. 

Но в конце концов все, как по прописной истине: «Если на старую развалюху ставят новый мотор, она бежит быстро, но недалеко…» 

- Как и следовало ожидать, - Корсун в таких случаях любил изображать осведомленного мыслителя, - министр напора молодой супруги не выдержал и однажды во сне неслышно отбыл в лучший мир. Якобы тромб оторвался... На молодую тут же со всех сторон наехали, обвинив чуть ли не в осознанном умерщвлении члена республиканского ЦК, и вместо ожидаемого наследства получила наша Валя фигу с маслом и коленом под зад. Еле ноги унесла. Через неделю после похорон снова армавирский вокзал, хоть под фамилией Кикнадзе, но голая и босая. 

Как ни странно, у вагона проходящего поезда ее встречал лишь студент второго курса мединститута Саша Баронов, который попрежнему любил Валентину Андреевну до помутнения в шалой башке. 

- Ну, братан, прямо как у Ивана Сергеевича Тургенева и Полины Виардо, - захохотал Мишка. - Только «Бежина луга» не хватает. 

- Тоже мне, «Бежин луг», - снизошел Корсун. - Вальке так же лихо пришлось после всего и в Армавире. Армянин на дыбы встал, ни под каким видом в театр не берет. Обиделся, ждет, когда на пузе приползет. Слава Богу, друзья у покойного мужа в Москве остались, они и помогли молодой вдове перебраться в Краснодар, в местный театр, где Валя заблистала новыми красками под той же фамилией - Кикнадзе. Но на телевидение пришла как Баронова. 

Сашку из рук уже не выпустила, понимая, что парень не просто красавец писаный, но еще и человек надежный. Боролась за него, тем более что он как-то задурил и институт посещать перестал. Замаячила реальная угроза исключения. Она ему в лоб: «Выгонят - обо мне забудь! Мне армавирский зеленщик, как весь ваш род бароновский, совсем не нужен». 

Саша на всякий случай испугался, но за ум взялся, и вскоре все прекрасно сладилось. Он - лучший студент, она - верная жена. Баронов на седьмом небе от счастья! Брачный союз на глазах у всех разгорелся ярким огнем. Еще бы! Роскошная светская львица и юный красавец со смущенно опущенным взором. Когда в день какой-нибудь премьеры они под ручку входили в театральную залу, все головы, как подсолнухи за восходящим солнцем, поворачивались в их сторону. Однако очень скоро Валя поняла, какую гранату, причем с выдернутой чекой, судьба вложила в ее руку. 

- Девки-то при виде Сашки млели и дохли! - зловеще заключил обсуждение всезнающий Корсун. 

Тогда никто еще не ведал, что самым сильным чувством у Валентины Андреевны Бароновой станет патологическая ревность, и это в конце концов превратит семейную жизнь в полноценный кошмар. И тут вечно каркающий Корсун, увы, оказался прав на все сто процентов. Я был пару раз свидетелем таких стычек. Еле ноги унес. Однажды Валентина на моих глазах разнесла в мелкие осколки ручной работы дулевский сервиз только потому, что Сашу поздравила по телефону с днем рождения одноклассница, Галина Григорьевна Стародубцева, работавшая в краевом народном контроле, женщина нравственная до такой степени, что когда звучал «Интернационал», даже в бане стремилась встать по стойке «смирно». «Барониха», выхватив у мужа трубку, наговорила… И такое на нее находило все чаще. 

Понятно, что, несмотря на наличие двух детей (девочки и мальчика), брак трещал по всем швам, хотя в быту Саша был обихожен от ежедневных белоснежных сорочек до изысканных обедов на накрахмаленной скатерти, но никто не мог предсказать, чем трапеза закончится. Свирепеющий день ото дня Александр Иванович, несмотря на растущий профессиональный авторитет, всегда чувствовал себя не в своей тарелке, поскольку ощущал неким придатком к своей термоядерной жене. 

Отдохновением или территорией забвения, как всегда, становился корсуновский фотоподвал. Саша часто после лекций спускался туда, вытягивая длиннющие ноги, садился в продавленное кресло и незаметно погружался в беседы, где мы частенько перемывали кости малосимпатичным людямлюдишкам, которых в Краснодаре во все времена полным-полно. 

Дома его ожидали суп с телячьими фрикадельками, жаренные в сметане перепелки в окружении айвы, салат из дальневосточных крабов, расписная супница трофейного фарфора, чешские бокалы для вина, льняные вологодские салфетки, столовое серебро, которое Валентина Андреевна по блату скупала в ростовском «Ювелирторге», самом роскошном на юге России, а может быть, даже в стране. Я это утверждаю авторитетно, поскольку его возглавлял Леонид Дмитриевич Дрогалев, муж моей тети, удостоенный двух орденов за развитие ювелирного дела после войны. 

Но Саша предпочитал картошку с салом от Блудника, а к ней консервированную сайру, помидорчики зеленые бочковые и настойку, над которой корпел Мишка, опуская в московскую водку стручковый красный перец, чеснок, какие-то неизвестные нам коренья. После пары рюмок глаза у любого начинали блестеть, а язык молол, как убеждал Корсун, ровно на все подпункты 58-й статьи Уголовного кодекса, что во веки веков трактовалось как «антисоветская пропаганда». 

Но мы любили Родину, сейчас уж точно знаю, много вернее, чем все руководящие «Василии Ивановичи» вместе взятые, особенно когда переносили свое общение куда-нибудь за город, на нашу замечательную природу, что простиралась сразу за Кубанью и дальше-дальше в горы, к морю. Благо, тогда, при полном отсутствии автомобилизации населения, даже рядом, на Шапсугском водохранилище, окружающая среда была воистину девственна. 

У Баронова имелась старая, еще отцовская «Победа», и мы иногда, особенно по весне, уезжали автомотокавалькадой на Псекупс, предварительно придирчиво выбрав на Сенбазе свежевыловленных судаков. Сашка всегда готовил их сам неким дедовским способом, под что обязательно добывалось свежее пиво. Даже не добывалось, а презентовалось Сашиными пациентами с того самого завода имени Первого Мая, специально сваренное для «многоуважаемого Александра Ивановича Баронова, лучшего стоматолога города». Я думаю, пиво то и Черчилль бы оценил по достоинству... Его слегка отстаивали во фляге со льдом, а потом употребляли из граненых стаканов под громкое «Жахнем!». При готовке Саша раздевался до трусов, закрывая грудь клеенчатым фартуком. Ехидный Корсун говорил, что подобные клеенки на помочах он видел в институтском морге. 

- Не говори глупостей, - сердился Саша. - Мое облачение всегда стерильно, поскольку я имею дело с человеческими черепами, а там инфекция более опасна, чем в любой доле человеческого организма. Правда, милая? - спрашивал у Лены, которая снова ездила с нами. 

Тут тоже кое-что вырисовывалось благоприятно. В тот раз Саша взял с собой на Псекупс своего аспиранта Руслана Тугуза, красивого парня с черными усиками на бледном лице. 

- Очень способный! - подчеркнул при этом. 

Руслан был высок, молчалив и беспрекословно исполнителен. Он пошел собирать хворост для костра, Ленка тут же увязалась за ним. Сразу было видно, что он ей понравился. Мы тогда разбили бивуак на берегу песчаной отмели, в живописном и безлюдном месте, на пути к Фанагорийским пещерам. Баронов рассказывал, еще студентом открыл для себя это место - тихое, загадочное и в чем-то даже зловещее. 

Недалеко, прямо на обочине узкой гравийной дороги, врезанной в опасный откос, стоял небольшой обелиск, а на нем полустертая надпись, свидетельствовавшая, что по этим местам проходила передовая линия, разделявшая советские и германские войска. Дальше враг не прошел. Как-то трудно было себе представить, что в этой безмолвной глуши с переливчатым хрусталем речного переката звучала когда-то стрельба. Погибали бойцы, тянули на плащ-палатках раненых, окапывались с головой во влажный суглинок. Чего-то всегда ждали: ночи и дня, подкреплений, боеприпасов, продовольствия, приказов, а уж победы как... 

Там, за речным поворотом, в глубоком, но прозрачном омуте лежали остатки разбитой полевой кухни. Их никто не трогал, и сквозь прозрачную воду можно было разглядеть большую, разодранную чем-то яростным и всесильным емкость, в которой безвестный солдатик варил окопный братьям кашу. На той недоваренной каше для него, видать, все и закончилось. 

- Стояли насмерть... - сказал Баронов. - В этих чащобах, - он обвел взглядом окрестности, - погиб Виктор, мой двоюродный брат. Никто не знает где, никто не знает, как… После освобождения Армавира пришла похоронка. Потом мы высчитали, что Витю убили сразу. Только девятнадцать лет исполнилось, тут же его призвали, а через неделю Бароновы потеряли своего первого солдата. После войны наш род уменьшился на пятерых. Последнего, Керопа Баронова, разорвало немецким снарядом на Зееловских высотах. Так было. 

Мы сюда первокурсниками приезжали, вместо обязательного месячника на колхозных виноградниках травы лекарственные для кафедры фармакологии собирать. Много чего от войны еще оставалось. Вот там, - Саша протянул руку, - где стояли немцы, валялась куча плоских консервных банок, ржавых до дыр и грубо вспоротых штурмовым ножом. Видать, времени для аккуратного вскрытия не было. А может, лень... Здесь были наши позиции. Мы как-то наткнулись на полузасыпанную землянку. Скорее всего, передовой медпункт. С нами была доцент-фармаколог, мы ее звали тетя Вера. Она воевала в этих местах санитаркой и среди остатков блиндажа углядела пучок почерневшей резины. 

Объяснила - это жгуты, которыми перетягивали оторванные конечности. Сюда раненых стаскивали. Говорила, особенно много было потерь от минометов. У немцев их полно. Маленькая такая труба, да и мина небольшая. Солдат за горушкой приткнется и лупит по нашим позициям по дуге сверху, без всякого прицела, наобум Лазаря. 

- Почему без прицела? - спрашиваем у тети Веры. 

Она объясняет: 

- Немец выискивал противника по складкам рельефа, нащупывал, где солдат мог укрыться: низинки, земля посуше, поровнее, ближе к речке, в чаще леса. На склонах ведь опасно. Фашист это понимает и веером по ложбинкам раскидывает свои мины. Тетя Вера говорила, очень много тяжелых увечий было. Раненых в Фанагорийскую по руслу Псекупса лошадьми тянули, благо, речка неглубокая и много отмелей, но очень быстрая...

- Подводами, наверное? - спросил Корсун. 

- Да какие подводы! Притачают ремнями к крупу лошади пару бедолаг и тащат в полевой медсанбат. Кого довезут, кого нет. Тут могил братских море!.. 

С нами тогда поехал Блудник. Они с Бароновым поддруживали еще со студенческих лет, с той самой самодеятельности, где Саша играл на фортепиано, а Блудник читал Есенина. 

- Не пошел бы в стоматологи, блестящим стал бы пианистом, - уверял Серафим. - Да все гаи, родственные армянам, сбивали с толку. Талдычили, что у человека во рту золотое дно. Добраться до него - наша задача! Если мне память не изменяет, - говорил Сима, - больше всех вбивал эту мысль Сашкин двоюродный брат Сурен, гори он ясным огнем! - Бедный, бедный Сурен! - ухмыльнулся Саша. - Он стал самым преуспевающим зубным техником, но золото любил больше, чем надо. В прошлом годе получил восемь лет. Стал покупать у какихто типов с Севера золотой песок. По тому делу и пошел. 

- Да ты что! - удивился Сима.

 - А я думаю, куда он делся? 

- Тут недалеко, в Апшеронске сидит. Всему начальству колонии золотые коронки поставил. Надеется, поможет. 

- Зря! - хохотнул Корсун. - У нас так много тюремщиков с плохими зубами. На три срока ему хватит. 

Счастливая Ленка просветленными очами глядела на Баронова и, хотя по образу жизни слыла убежденной белоручкой, предложила включиться в процесс приготовления загородного обеда.

 - Нет, милая! - возражал Баронов. - Блюдо, которое считается фирменным нашей семьи, готовят только мужчины, и желательно на открытом огне. Черкесы вообще-то рыбу не едят. Правда, степные да горные, но мы жили в двух шагах от Кубани и всякое утро пропадали на реке. После войны на ней, матушке, только и выживали. 

В сентябре сорок шестого года с другом приволокли домой метрового сома. Поймали случайно. Мужик рядом на плоскодонке на квок ловил, а мы недалеко закидушку забросили. 

- Что такое квок? - спросила Ленка. 

- Это когда рыбак постукивает по речной поверхности каким-нибудь предметом, вызывающим гулкость. Например, черпаком или ковшом, что, как ни странно, привлекает сома. Сидит себе рыбачок в лодке, покуривает и мерно хлопает по воде, а сома это почему-то тянет. Тот мужик квокалквокал, а клюнуло вдруг у нас, да так, что друг чуть в воду не слетел. Почти час барахтались. Спасибо, тот мужик помог. Сомяра выглядел, как сказочная зверюга из мультфильма, усищами шевелит. Мы хотели с тем рыбаком поделиться, а он ни в какую. 

- Не-е хлопцы, то ваша удача! Скоренько до хаты и сразу на сковороду. Во тогда самый цимус!.. Смотрите, не потеряйте добычу, - смеялся вослед. 

- Что такое цимус? - спросила Ленка, распахивая и без того огромные глазищи. 

Ей все нравилось, и, судя по наблюдениям, Руслан прежде всего. Тот молча подбрасывал в костер отглаженный ветром и водой хрупкий плавник. В разговор втягивается Блудник, которого мы уговорили поехать с нами. Он валялся на редком тогда надувном матрасе и без всякого дела смотрел в бездонное небо. Скорее всего, осмысливал, что в мировой поэзии он все-таки Рудольфо Апельсино. Думали, что-то сочиняет. Ан нет, оказывается, прислушивался. 

- Цимус, чуть измененное от «цимеса», обозначает еврейское овощное блюдо, - говорит с апломбом знатока. - Считается деликатесным и подается на стол в Новый год, естественно, по их календарю. Вообще, дословно переводится с иврита как «то, что надо!». 

- А что нам надо?! - восклицает Баронов. - Все есть: река, небо, солнце, воздух свежий, день чудесный, друзья прекрасные, и вот эта замечательная рыба, которую мы превратим в деликатес, и он окажется в центре дружеского общения. Леночка, голубка, подай соль! Нет-нет, вот ту, крупную. Учти, мелкой присыпают только пятна на штанах. 

Продолжение следует