Последний казак императрицы

Краснодар, 22 апреля – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги кубанского журналиста и краеведа, посвященной 200-летию станицы Новоминской.

Среди жителей кубанской станицы Новоминской старшего поколения об этом человеке ходили легенды. Говорили, что он якобы сопровождал в поездке по Кубани императрицу Екатерину Вторую, другие же утверждали, что он был денщиком у матери последнего русского царя Николая II - Марии Федоровны Романовой. Доказать истину долгое время не представлялось возможным из-за отсутствия исходных документов. Теперь таковые нашлись. Автор собрал их в своей книге, ставшей своеобразной летописью Новоминской XX века.

Продолжение. Начало в № 6 (459). 

Как раз перед Рождеством мы приехали в Тамбов, расположенный недалеко от Москвы, где царя ждала императрица с двумя дочерями. В Рождественский сочельник мы уже были в Москве, поездка закончилась. 

Это была моя последняя служебная поездка в качестве лейб-казака Николая II, так как сразу после Нового года я оставил свою должность, чтобы уступить место терскому казаку. В последний день моей службы император поблагодарил меня, хотя все благодарности должны были исходить с моей стороны, и в качестве подарка передал мне красивые золотые часы. Этот подарок не был чем-то особенным, так как и все другие казаки получали такой же в день увольнения. Но для меня эти часы все же были самой дорогой вещью из всех имеющихся у меня - живая, тикающая память о моем императоре. 

РАЗЛОЖЕНИЕ АРМИИ 

Когда закончилась моя служба лейб-казаком царя, я со своим полком отправился на фронт. Несмотря на то, что мы не были на передовой, во время моего пребывания на фронте я был свидетелем многих ужасных событий. 

Немцы почти полностью оккупировали Прибалтику, и население было насильно переселено русскими. Скот вымирал в больших количествах, тиф и голод царили среди людей. Могилы беженцев возникали у дороги одна за другой, ландшафт был пустынным и заброшенным. Дома и дворы сгорели. 

Большие сражения, превзошедшие битвы народов в древности, оставляли на земле свои свежие следы. Мертвых укладывали как сельди в огромные братские могилы, слегка присыпая землей, а затем дождь и ветер довершали дело. Бродячие собаки обгладывали трупы, лежащие друг на друге, как дрова в штабелях, и растаскивали вокруг кости. 

Когда однажды мы с царем были в этом районе, то попали в сильно разрушенное село. В связи с полным отсутствием домов одна из семей жила в землянке, устланной соломой. Царь увидел одетого в лохмотья человека, выглядывающего из землянки. Стоял холодный, ветреный сентябрь. 

- Что ты здесь делаешь? - спросил царь.

 - Это мой хутор, - ответил человек, - я буду строить его заново. Мой отец и я родились в этой местности. 

Так как у этого человека не было ни денег, ни материалов, царь решил помочь ему. Он приказал местному губернатору дать человеку бревен из соседнего леса и выплатить 300 рублей. 

Когда мы уже должны были уходить, царь наклонился вниз и заглянул в эту темную сырую нору. На соломе сидела маленькая, тощая, бледная девочка и держала в руках большую тряпичную куклу, прижимая ее к себе. Она спасла эту куклу. 

Способность царя разделять боль и несчастья своих людей была удивительной. Сотни раз я был свидетелем тому, что его слова утешения несчастных и раненых творили чудеса. 

Однажды мы ехали на царском поезде на польский фронт. Царь вышел из вагона, походил вокруг и увидел раненых. 

В операционном вагоне был человек, которому должны были удалить осколок гранаты. Наркоза не было. Царь сам держал раненого и утешал в его мучениях до тех пор, пока осколок не вытащили. 

В его семье не было никого, кто бы в своей жизни сталкивался с горем и несчастьем в такой же степени, как простые русские люди, кроме его сестры великой княгини Ольги. «Сестра Ольга» - так ее называли солдаты. 

В конце этого похода, когда царь и его сестра Ольга встретились на станции Ковно, они были заметно взволнованны. Мы отправились в госпиталь, который был организован в казармах. Царь также хотел посмотреть, как живет сестра Ольга. Мы зашли в комнату в подвальном этаже рядом с госпиталем. Окна были расположены высоко наверху. Пол был грязным и влажным. В углу стояла старая печка, на веревке для просушки висели белые халаты. Меблировка состояла из нескольких старых стульев и жалкого комода. Царь не поверил, что великая княгиня Ольга живет в этой мерзкой квартире. Но дело было в том, что она не позволила себе отобрать лучшую комнату у раненых, которых было так много. 

Потом мы пошли к раненым. Царя и его сестру поразили человеческое горе и грязь. На одной из кроватей лежал солдат; несчастный, он попытался во время атаки перебежать на вражескую сторону и получил 7 пуль в спину от своих. Через полчаса его должны были расстрелять. Когда он узнал, что царь находится в этой комнате, то так резко повернулся на кровати, что упал на пол. Царь подошел к нему и поднял. Солдат истерически зарыдал. Он был таким бледным и выглядел совсем мальчишкой. Царь положил руку на его плечо и сказал: 

- Ты испугался, правда? Я прощаю тебя. 

Сестра Ольга стояла и плакала. 

В тот раз я понял, что царь был чересчур человечным, чтобы быть великим, надменным правителем. Судьбы отдельных маленьких людей глубоко трогали его. Он был слишком добр, чтобы быть царем России. Он и его сестра явно чувствовали себя лучше всего среди простого народа. Это можно было заметить во время встреч с великой княгиней. Я думаю, что эти черты были унаследованы от близкого к народу Кристиана IX. Напротив, великая княгиня Ксения и великий князь Михаил были замкнутыми и сдержанными, как Александр III. 

Меня часто спрашивают, как простой русский человек воспринимал войну. Да, в огромной стране, конечно, были некоторые люди, которые считали, что война - это быстрое продвижение по службе и известность, но в общем и целом народ приходил в отчаяние от того, что должен был воевать за то, что России не касалось, а было лишь результатом дипломатических интриг. Если бы на Россию напала какая-нибудь чужеземная сила, я думаю, весь народ поднялся, чтобы защитить ее, как это было и раньше. Но рядовой русский человек видел, что война, начавшаяся в 1914 году, не была подобной войной, отчего и дала новый повод для волнений и раскола среди народа. Первые месяцы 1915 года я оставался в Санкт-Петербурге, где было достаточно дел. Фактически я видел только отблеск войны. Я видел матерей и сестер, прощавшихся со своими дорогими и любимыми, которые уходили на фронт. Я видел, как они обнимали и прижимали их к себе, как будто воСреди жителей кубанской станицы Новоминской старшего поколения об этом человеке ходили легенды. Говорили, что он якобы сопровождал в поездке по Кубани императрицу Екатерину Вторую, другие же утверждали, что он был денщиком у матери последнего русского царя Николая II - Марии Федоровны Романовой. Доказать истину долгое время не представлялось возможным из-за отсутствия исходных документов. Теперь таковые нашлись. Автор собрал их в своей книге, ставшей своеобразной летописью Новоминской XX века. все не хотели отпускать от себя. Я видел их старающимися быть бесстрашными и гордыми, пока поезд с солдатами еще стоял на станции. Я видел их, прощально машущими руками, с полными слез глазами, когда длинный ряд вагонов трогался с места. Я видел их сломленными горем, в смертельном отчаянии и одиночестве, как только поезд скрывался за последним поворотом. Я видел все это, и сердце мое разрывалось. 

Я хорошо знал, что люди в простоте своей считали нас, казаков, жестокими, грубыми и бессердечными, но это были люди, которые нас не знали. У казака очень нежное, очень чувствительное сердце, особенно к тем, кто терпит нужду. С тех пор как мы детьми начинали ползать, нас учили, что приказ есть приказ, и если мы получим команду, - она будет выполнена в точном соответствии с волей того, кто имеет право приказывать. Мы повинуемся и поступаем так, как ожидает от нас отдавший приказ человек. 

В жизни казак - достаточно свободная личность, но лейб-казак никогда не бывает свободным. И если когда-нибудь, пока я жив, на российский трон вступит новый царь, то я не смогу оставаться в Дании, а поеду сломя голову к царю и поступлю в его распоряжение. После этого он, конечно, может отпустить меня, чтобы следить за моим дорогим магазином в Вальбю. Да, это, конечно, только гипотеза, но я пишу, чтобы люди, которые не знают русских условий, которые, возможно, читали про грубость казаков, смогли понять нас лучше, чем раньше. 

В марте 1915 года моя рота была направлена на фронт. Мы не сразу попали на передовую и во время моего пребывания в роте вообще там не были, но войну мы все же почувствовали. Мы находились, как запасная рота, за линией фронта и активно использовались в качестве вестовых. Мы и наши кони были свежими и отдохнувшими. И когда казак получал задание передать донесение, то штаб знал, что либо донесение дойдет, либо они казака никогда не увидят. 

В последующие месяцы рота перемещалась с места на место. Это не приносило нам больших неудобств, так как казак обходится немногим. Мы никогда не раскладывали палаток, а спали в поле, подложив вместо подушки под голову седло и используя бурку вместо одеяла. Мы привязывали коней, но таким образом, чтобы они имели некоторую свободу передвижения. Они находились рядом с нами, а мы рядом с ними, и все были довольны. Если вечер предвещал плохую погоду и кони начинали беспокоиться, поводя ноздрями и топая копытами, мы вставали, клали бурку на коня, обнимали его за шею и так спали, стоя рядом друг с другом. В ту минуту конь чувствовал, что мы рядом с ним и не покинем его, и успокаивался. Так и шли неделя за неделей. Иногда мы видели в небе вражеский самолет. Это было захватывающее зрелище, и мы, столпившись, следили за ним глазами, пока это было возможно. Или пытались подбить его из своих винтовок. В то время самолеты практически использовались только для разведки, и никто не уходил в укрытие только потому, что появился летун. На германско-австрийском фронте не было ни самолетов, ни кавалерии в полном смысле этого слова, там шла долгая артиллерийская война. Впрочем, мы знали не очень много - это было далеко от линии фронта - что там происходит и как идут дела. Как только мы получали приказ перейти в другое место, немедленно его выполняли, не спрашивая почему. 

Весной 1916 года и большую часть лета снабжение продовольствием было хорошим и обильным. У нас была полевая кухня, которая готовила для нас суп и другую горячую еду, и у нас не было ни в чем нужды. Однако осенью начались перебои. Много раз мы были вынуждены быстро сниматься с места и переезжать туда, где ранее уже были расквартированы войска, но и в этих местах нам нужно было очень постараться, чтобы достать ту еду, которую нам обязаны были выдавать. 

В этот период мы всерьез задумались над тем, что большую помеху составляют плохие дороги, которые вели к фронту. Вокруг в России было полно продовольствия, но довезти его до передовой было очень трудно. Я не скажу, что мы терпели нужду, тогда этого не было. Во всяком случае там, где бывал я. Но мы, казаки, не предъявляли больших требований к снабжению. Если мы получали свой черствый хлеб и, может быть, горячий суп в придачу, мы прекрасно этим обходились. Я не могу припомнить, чтобы у нас хотя бы раз было настолько плохо, что не было пары кусков хлеба или немного мяса для бедняги, просящего о помощи. 

Мы делали все возможное, чтобы помочь местному населению. Во многих местах все деревенские молодые мужчины были призваны в армию, а на земле работали только старики и женщины. Когда мы проезжали мимо таких мест, зачастую соглашались оказать им помощь. Мы, конечно, были солдатами, но одновременно были и крестьянами, и горсточка казаков могла за удивительно короткое время навести порядок в маленьком хозяйстве. 

В первые месяцы моего пребывания на фронте я не особенно сильно чувствовал войну как таковую. Мы слышали вдали грохот пушек, видели поезда с ранеными - однажды сразу 25 вагонов. Было страшно слышать крики и стоны раненых. Было непонятно, ради чего все эти беды. 

Одновременно в армии начались волнения. Агитаторы вели среди солдат свою пропаганду. 

- Зачем вам дальше сражаться? За что вы воюете? Как вы глупы, что рискуете жизнью и здоровьем ради власти, которая вам не принадлежит! Если бы вы были умными, вы бы бросили свое оружие и отправились домой. 

Во многих местах им удавалось посеять недовольство и недоверие. Кое-где молодые солдаты бросали свое оружие и бежали с фронта. В других местах дело доходило до волнений, так как у солдат не было достаточно еды, они недосыпали и потому, что они постоянно были вынуждены отступать. 

Несколько раз революционные подстрекатели попытали счастья и среди нас, казаков. Они начали произносить свои пламенные речи и обещали всемирное благоденствие в случае прихода народа к власти. Но они разговаривали с глухими, мы были царской гвардией и подлежали царскому суду в жизни и смерти. Мы просили их уйти, мы ни на что не жаловались. И мы сказали это настолько серьезно, что они поняли, что мы имели в виду. Когда они ушли из лагеря, у нас осталось ощущение, что в России наступили трудные времена. Но никто из нас и представить себе не мог, насколько они будут трудными. 

Прошло лето, но мы так ни разу и не вступили в бой. Мы только находились «в распоряжении» и все время двигались назад. Отступление часто походило на бегство - не потому, что в войсках царила паника, а просто потому, что дороги были узкими и плохими, чтобы выдержать непривычную нагрузку. Мы, казаки, были в лучшем положении, так как на наших лошадях мы могли передвигаться без дорог и тропинок, было бы только известно направление. Но артиллерия переживала трудные времена. И артиллеристы изо дня в день вынуждены были мучиться, передвигаясь с тяжелыми пушками и возами с боеприпасами по размытым и в некоторых местах почти непроходимым дорогам. 

Неделя шла за неделей, наступила осень, еще больше увеличившая беды. Начались сильные перебои с продовольственным снабжением. Во многих случаях мы вынуждены были обходиться несколькими кусками грубого черного хлеба и водой. Мы делили свой скудный рацион с лошадью: без здоровой лошади казак ничего не значит.

 Зима принесла новые несчастья и новое отступление. Мы двигались по областям, где население находилось в такой нищете, что люди ели кору. Но хуже всей этой нищеты была неопределенность, царившая повсеместно. Ходили слухи о поражении и мятеже, и в конечном итоге никто не знал, как быть. Несмотря на то что русская армия все еще была сильна, в ней началось разложение. 

Теперь, после всего этого, можно было бы рассказать о некоторых событиях 1915 военного года, но я не могу сказать, что было нечто такое, о чем я в то время услышал или после этого узнал. Один день походил на другой вплоть до 19 декабря 1915 года. 

В этот день произошло событие, установившее некий рубеж в моей жизни. Я получил через штаб телеграмму о том, чтобы как можно скорее прибыл к вдовствующей императрице. Мне выдали все необходимые бумаги, и я отправился в Санкт-Петербург. Уезжал я поездом, но до этого, конечно, должен был попрощаться с моими товарищами и с моим верным конем. Последнее, как оказалось, было самым трудным. Я не мог взять его с собой в поезд, а подарил одному казаку, который потерял своего собственного коня. Он обещал мне хорошо заботиться о коне, и я верю, что он держал свое слово, пока был жив. Я больше никогда его не видел. 

Тот офицер, который занял мое место в роте, был, впрочем, через короткое время убит. Небольшой отряд казаков получил задание занять деревню, которую, как предполагалось, враг оставил. Так оно и было, но там осталось несколько стрелков, и один из них засел за оконными ставнями и выстрелил моему преемнику в спину.

Продолжение следует