«Юг Times» публикует размышления Владимира Рунова об известном, малоизвестном и совсем неизвестном

Новая книга известного кубанского писателя Владимира Рунова представляет собой очерки о выдающихся и оставивших след в истории людях - полководцах, актерах, политических деятелях. Рассказ идет о жизни адмиралов флота Советского Союза
И.С. Исакова, С.Г. Горшкова, Г.Н. Холостякова, маршала Г.К. Жукова, артиста А.Н. Вертинского, руководителя строительной отрасли Кубани Б.Н. Пономаренко и многих других людей-легенд XX века.

Продолжение.

Начало в №№ 9-24, 27-34

Великий бродяга

Тогда, неся свой крест тяжелый,

Не раз под бременем его

Ты вспомнишь о весне веселой

И - не воротишь ничего.

Иван Никитин, 1851 г.

21 мая 1957 года в тогдашнем Ленинграде в возрасте 68 лет скончался один из самых загадочных русских артистов - Александр Николаевич Вертинский...

* * *

Великий «бродяга», объехавший весь свет, за десять дней до смерти предсказывает свою кончину. Уставшей рукой пишет жене:

«...Тихо живу в тихой, несмотря на засилие делегаций всяких тараканов запечных, черных и желтых, с ушками и без, «Астории», где еще докашливают свой горький век благородные старушки на этажах, любезные, аккуратные и печальные. Никто меня не беспокоит...»

Но это не так! Беспокоили, и очень... Почему-то в тот день он вспоминает вдруг духовно близкого ему Блока:

Я буду мертвый - с лицом подъятым.

Придет, кто больше на свете любит:

В мертвые губы меня поцелует,

Закроет меня благовонным платом...

Так и случилось... В конце дописал: «Вечером позвоню». Но позвонили уже чужие. Откуда у беспутного и недоучившегося киевского гимназиста, лет в пятнадцать сбежавшего из класса на сцену, такой силы предвидение?

Но не было никакого предвидения, было ощущение вдруг стремительно подступающей старости с болезнями и потерей сил. К тому же все на фоне необходимости зарабатывать деньги на содержание семьи, которая появилась поздно (в пятьдесят три года), молодой жены и двух маленьких очаровательных дочек-погодков, которых любил безумно, до того не подозревая в себе таких качеств...

В том письме он как бы со всеми прощается словами того же Блока, еще на заре страшного века отравившего сознание юноши хмельным ветром поэзии:

...Придут другие, разрыхлят глыбы,

Зароют, - уйдут беспокойно прочь:

Они обо мне помолиться могли бы,

Да вот - помешала белая ночь!

Наступала пора, что, проникая в мрачные спальни «Астории» светлеющими сумерками белых ночей, обостряла грустные воспоминания, в том числе и о Есенине, закончившем жизнь в тех же стенах, правда, в самую темную пору, за три дня до нового 1929 года...

* * *

Уверен, в истории российского, особенно камерного искусства, Александр Вертинский был самой известной зарубежному сценизму фигурой. Его и сегодня там помнят, пожалуй, больше, чем на родине. У нас если и знают, то скорее как отца Марианны и Анастасии, известных актрис, особенно последней, вихрем ворвавшейся в советское кино несравненной Гуттиэре из фильма «Человек-амфибия».

Но тайна все-таки была - тайна творчества Вертинского, так, на мой взгляд, до конца и не разгаданная. Хотя многие считали, что никакой тайны нет и никогда не было.

Есть только время, смутное, страшное, требовавшее жертвенности от творцов, лучше, если, как у Игоря Северянина, «в шампанской пене ничего не значащих слов». Крылась та тайна в обволакивающей магии голоса, в мелодиях, тоске поэтических смыслов, гармонично подпитывающих уныние, охватившее Россию предчувствием больших бед прямо на старте жестокого века, предсказанных цусимской трагедией - началом начал всех остальных фантомных испытаний...

И среди всего этого кровавого бедлама, как ни странно, громче всех звучал его тихий голос.

Так не плачьте ж, не стоит, моя одинокая деточка,

Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы.

Лучше шейку свою затяните потуже горжеточкой

И ступайте туда, где никто вас не спросит, кто вы... -

взвывал с подиума высокий, тонкий, гибкий юноша, медленно шагающий над пороховой пылью... С неживым профилем, будто отлитым из серебра, он призрачно появлялся из темноты в костюме тоскующего Пьеро и начинал петь такое, что публика, накачанная кокаином, выла в голос...

Ночью на кладбище строгое,

Чуть только месяц взойдет,

Крошка-малютка безногая

Пыльной дорогой ползет...

Кокаин нюхали все, а певец - в первую очередь. Время такое. Угадав его, творец взмывал над беспутной толпой, неотвратимо погружавшейся в океан разрушений, черноту бед и безысходность страшного российского противостояния одних другим. Все заканчивалось либо заброшенным кладбищем, либо слякотной дорогой и массовым бегством из страны. И над всем стоял сценический стон Вертинского, нагонявший неотвратимую тоску...

В неисчислимой толпе таких же он в конце концов бежит из разрушенной империи как раз в год прихода большевистского террора, предчувствуя по запаху свежей крови, что это только начало. Воронка закрученного бегства сужалась на Кубани, куда, давя друг друга, устремились десятки тысяч россиян, коим по канонам ленинизма кроме лютой смерти и ждать ничего другого не стоило.

В те дни Екатеринодар стал Вавилоном, где в ожидании чуда - обещанного одоления красных и дальнейшего наступления на Москву - столпились лучшие полководцы страны, правда, больше терзая друг друга упреками в бездействии, чем сгорая в поисках стратегических решений.

Ночью к городу со стороны Динской подбирались большевистские бронеплатформы и лупили из орудий по спящим улицам, не сильно разбирая, где стар, где млад. А утром у бревенчатого моста через Кубань снова исступленно ржали кони и трещали подводы, набитые беженцами. Дорога на Новороссийск и дальше - через море в Крым - считалась Голгофой, которую надо было во что бы то ни стало пройти...

В те дни Вертинский поет перед Шкуро, генералом кавалерии, головорезом, обещающим всех красных перевешать на фонарных столбах, подкрепляя слова впечатляющими пьянками в лучших екатеринодарских ресторанах. Вертинский было засопротивлялся, сославшись на позднее время и усталость, но прибывший за артистом молодой офицер в черкеске выразительно положил руку на эфес шашки и только усмехнулся сквозь подбритые усы, обнажив белоснежный оскал.

Пришлось снова тянуть трогательные баллады под пьяный рев белого от неистовой злобы офицерства, но зато получив в обмен обещание от самого Шкуро в содействии добраться до спасительного Новороссийска...

* * *

Много позже там, за границей, он нередко сетовал на некую необдуманность своего поступка. Вроде как и не было необходимости бежать, да вот так получилось! Его ведь обожали все, полюбили бы и большевики...

В Париже, где в театре «Шанз-Элизе» пел сам Шаляпин, в «Гранд Опера» танцевал изумительный Сергей Лифарь, в зале «Плейель» играл божественный Рахманинов, русской богемой все было перегружено. Привычными стали стоны о родине, о дорогих сердцу просторах, березках, сосенках, ивах плакучих над тихой рекой.

- И вы видели Россию своими глазами так близко? - спрашивал певца Феликс Юсупов, выдающийся богатый князь-граф, что прикончил Распутина.

В его роскошном доме Вертинский, иногда в присутствии жены Ирины, загадочно молчаливой красавицы с иконописным лицом, общается с Куприным, Буниным, Тэффи, Алдановым, отвечая на вопросы, рассказывает о Днестре, церковных звонах, о людях на том берегу. Супруга князя, на которую еще в Питере положил глаз тобольский мужик, сразу исчезает, как только заходят разговоры о прошлом, особенно о смерти Гришки Распутина, что добил-таки не муж, а бе-
зумствующий бессарабский землевладелец Пуришкевич, которого потом, во время новороссийского бегства, торопливо закопают в безвестной могиле. Мечтал о вечном, а умер от вульгарного тифа.

Юсупов тонкими пальцами нервно мнет виски.

- Мы потеряли родину, - шепчет узкими бескровными губами, - она живет без нас... По-прежнему текут реки, зеленеют леса, цветут поля. Страшно сказать, но мы уже для нее мертвецы - тени прошлого! Стертые буквы на могильных памятниках.
А мы ведь еще живы! Мы любим ее, тоскуем... И не смеем даже взглянуть ей в лицо!..

Тема покаяния звучит не только в грусти песен Вертинского, но и в блестящих парижских салонах, где безмолвные лакеи как подавали, так и подают в венецианском стекле драгоценные вина из замковых подвалов Бордо. Очень комфортно так грустить...

- Я часто вижу во сне Россию, - обернувшись на портьеру, за которой скрылась Ирина, жалуется Феликс. - Вы знаете, милый, если бы можно было неслышно, в простом крестьянском платье, пробраться туда и жить где-нибудь в глуши, незаметно, тихо, обыкновенным жителем... Какое бы это было счастье! Какая радость!..

Они были фантазерами, а Вертинский, пожалуй, более других. Исследователь его жизни и творчества Виталий Бардадым вообще считал, что Александр Николаевич многое присочинил, например, о сердечной дружбе с Шаляпиным, о том, что рекомендовал Веру Холодную кинематографу, что начал сниматься в кино с Иваном Мозжухиным.

Бардадым, строгий и дотошный исследователь (очевидно, сказывалось прошлое врача-рентгенолога), в книге «Вертинский без грима» пишет, что когда не было в живых уже ни Мозжухина, ни Холодной, ни Шаляпина, ни Анны Павловой, ни Сергея Лифаря, певец стал рассказывать о встречах с ними, с другими великими, о том, как коротал парижские вечера в их обществе.

«Но ни устными свидетельствами, ни воспоминаниями других лиц, ни документами это не подтверждено», - утверждает исследователь. Что делать? Художники, особенно крупные, часто видят жизнь не такой, какой она была или есть, а такой, как «конструктировал» ее, например, Эйзенштейн, считая, что правда поэзии выше, чем правда жизни. А Вертинский был поэтом, и не станем осуждать его за это, тем более многое действительно было так, как он пишет.

Его концерты, где бы они ни проходили: в Константинополе или Париже, в Румынии, Польше, Германии, в Америке или Китае - всегда собирали толпы почитателей, тихо всхлипывающих о потерянном навсегда. Для них - дроздовцев, деникинцев, калединцев, шкуровцев - да! А вот для Вертинского - вовсе нет!

Однажды в Варшаве, в одном по-русски хлебосольном доме, он познакомился с советским полпредом Петром Войковым, человеком еще из швейцарского окружения Ленина. Над его тогдашней европейской респектабельностью зримо блуждала аура убийцы, организатора уничтожения царской семьи. Но на том ужине он мало напоминал затянутого в угрожающе скрипящий хром безжалостного екатеринбургского комиссара, напротив, пах духами и хорошо говорил по-французски. После изысканного застолья, закончившегося небольшим концертом Вертинского, подошел, выразил благодарность и, блеснув пенсне, неожиданно спросил:

- Почему бы вам не возвратиться на родину?

Вертинский, опешив от предложения, тем более на уровне посла, залепетал невразумительно, но собеседник остановил его покровительственным жестом:

- Приходите, поговорим обо всем. Сделаем возможное...

Вертинский на следующий день прибежал, заполнил бумаги, написал прошение, но, несмотря на благожелательную резолюцию Войкова, правительство в просьбе отказало…

Все-таки была в нем некая артистическая безрассудность, присущая, однако, всем, кто привык бродяжничать по белу свету в любом качестве. Знай он все о советском полпреде в Варшаве, помчался бы от него быстрее, чем пара гнедых, с одним только желанием - быть подальше от человека, о котором давно ходила молва как о детоубийце.

Это ведь он, Петр Лазаревич Войков, уроженец Керчи с партийной (скорее, уголовной) кличкой Белокурый, принимал активное участие в расстреле царской семьи. Более того, будучи комиссаром потребительского общества Уральского совета, подписал даже документы о выделении большого количества серной кислоты для уничтожения тел.

А ведь начинал-то как многообещающе! В Ялте, где жила семья, Петю удалось пристроить в Александровскую гимназию - лучшую в городе (представляете, один из попечителей - сам Чехов!), в класс, где учились два будущих творческих корифея. Ну, одного, Самуила Яковлевича Маршака, помнят до сих пор, а второго - Николая Харито, вряд ли, хотя ни один романсовый концерт не обходится без его произведений. Достаточно назвать «Отцвели уж давно хризантемы в саду...». Это как раз музыка Николая Харито, школьного друга Пети Войкова.

Романсы и довели обольстительного Колю до печального конца. Красавец с обволакивающим голосом, душа любой компании, он однажды получает от друзей приглашение на свадьбу в Тихорецк. Ему бы сидеть дома: времена уж больно лихие, ноябрь 1918-го. По России бродит смута, а на тихорецком вокзале что ни вечер - пьяная пальба.

Но Коля плевал на все: ему-то кого бояться? Гитару достал, и все вокруг: белые, красные, зеленые, даже голубые - плачут светлыми слезами.

В том саду, где мы с вами встретились,

Ваш любимый куст хризантем расцвел,

И в моей груди расцвело тогда

Чувство яркое нежной любви… - и так далее. В одном не рассчитал Коля: в миру всегда бродят души, переполненные густой, как деготь, завистью, а еще гуще - патологической ревностью. Один из гостей обозлился, что не он уже в центре внимания. В том доме судьба столкнула Харито с неким бароном Бонгертом. Наливаясь мутным станичным самогоном (шампанского-то не было), чернея от злобы и глядя, как женская половина плачет от счастья общения с певцом, проникавшим в самую суть обнаженных душ обвораживающей мелодией:

…Я брожу один, весь измученный,

И невольные слезы катятся

Пред увядшим кустом хризантем…

- вдруг поднялся и, качаясь на скрипучих мотоциклетных крагах, ушел в сени, а вернулся с никелированным маузером и на глазах у всех разнес Коляше талантливую голову. Вот так под крики ужаса и отцвели хризантемы...

Что делать, начиналось время «товарища маузера» да ревнагана. Выясняя отношения, они брали «последнее слово» - стреляли друг в друга, не задумываясь, почем зря. Одноклассник да закадычный приятель несчастного Харито в таких случаях всегда в первых рядах.
И не только при ликвидации царя, который, откровенно говоря, сам разбудил все это лихо, что потом энергичные иудеи назовут пролетарской революцией. Что хочешь думай, но именно убийце Войкову незабвенный и наивный Коля еще в юности посвятил свой лучший романс «Минувшего не воротить…».

Вот уж воистину, о том же пел всю жизнь Вертинский. Но его все-таки, в отличие от Харито, Господь оберегал! Без сомнения, вернись в Россию в ту пору, перетерли бы в лагерную пыль вместе с теми, кого вскоре расстреливали тысячами.

Петю Войкова судьба тоже не пожалела: лет этак через пяток подошел к нему на варшавском вокзале невзрачный человечек и на глазах у всех неторопливо, словно отсчитывая метрономом секунды, всадил в конвульсирующее тело одну за другой шесть револьверных пуль. Оказался бывшим белогвардейским офицером с редкой фамилией Каверда - мстил якобы за убитого царя, по совпадению тоже Николая...

Да вот сдается, что, кроме Господа, был и кто-то другой могущественный, кто оберегал Александра Николаевича. Слухи ходили разные - а кого из значимых людей они не сопровождают, особенно, повторюсь, когда ядовитая, как иприт, русская зависть заживо сжигает разум, как у того треклятого барона. По законам революционного правопорядка той же ночью его расстреляли за последним станционным семафором. Там, в овраге, и бросили собакам... Утром только краги остались. Вот такая свадьба в тихом Тихорецке...

Продолжение - в следующем номере

За всеми важными новостями следите в MAX, Telegram, во «ВКонтакте», «Одноклассниках», YouTube и на  Rutube