«Юг Times» публикует размышления Владимира Рунова об известном, малоизвестном и совсем неизвестном.
Новая книга известного кубанского писателя Владимира Рунова представляет собой очерки о выдающихся и оставивших след в истории людях -
полководцах, актерах, политических деятелях. Рассказ идет о жизни адмиралов флота Советского Союза
И.С. Исакова, С.Г. Горшкова, Г.Н. Холостякова, маршала Г.К. Жукова, артиста А.Н. Вертинского, руководителя строительной отрасли Кубани Б.Н. Пономаренко и многих других людей-легенд XX века.
Продолжение. Начало в №№ 9-18
В отставке Николай Герасимович писал много и довольно подробно, хотя, как разжалованный отставник, лишен был доступа к архивам, первоисточникам. В основном писал по памяти, которая у него оказалась на уровне литературного дара самой высокой пробы. Однажды Симонов, заехав на дачный «огонек», предложил:
- Николай Герасимович, почему вы в Союз писателей не вступаете? Подавайте заявление. У вас такие замечательные книги, столько хороших статей - мы вас примем...
В ответ Кузнецов только рассмеялся:
- Ну какой я писатель? Как вообще могу претендовать на это место?.. Надеюсь, вы шутите... Я пишу не романы, а документ о прожитом и пережитом, а это может каждый, кто захочет...
А вот Исаков воспользовался советом одного из владетельных «князей» советской литературы, коим был Симонов, и вступил в Союз писателей, где слыл литератором с хорошим художественным вкусом, чем немало гордился, считая своим долгом даже давать советы другим, в частности тому же Кузнецову.
Адмирал Чернавин после очередного общения с супругой опального адмирала вспоминал:
«Его писательская работа вызывала настороженность у военных, особенно у моряков. Почему? Может быть, кто-то считал, что Николай Герасимович действительно скажет излишне много из того, что знал? Были и такие, кто не хотел этого... Вера Николаевна рассказывала мне такой эпизод, - вспоминает Чернавин. - Сразу после издания первой книги под названием «Накануне» к ним на дачу приехал Исаков. Был нездоров, но, тем не менее, приехал. При этом выглядел встревоженным и сразу, с порога, начал говорить о книге:
- Ты знаешь, Николай, у тебя неплохо получается. Но я вижу и недостатки. Надо, конечно, поправить.
Николай Герасимович промолчал.
- Ты не торопись писать о войне, - продолжил Исаков. - Отрабатывай каждую фразу, вникай в суть. У тебя хороший стиль, особенно слог неплохой...
И тут вмешалась Вера Николаевна:
- Иван Степанович, почему Николаю Герасимовичу не надо писать? Мы, наоборот, просим: пиши, пожалуйста, обо всем, о чем тебе хотелось бы поведать людям...
- Нет, так, чохом, нельзя. Вы не понимаете... - раздраженно возразил Исаков. Потом вдруг обратился к Вере Николаевне: - А вы сожгли тогда фотографии, как мы договаривались?
- Нет, Иван Степанович...
Тут Николай Герасимович нарушил молчание:
- Очень хорошо, что этого не сделала. У меня мало документов, а с помощью фотографий многое восстанавливается по памяти, что я и делаю...»
В отличие от предположений Веры Николаевны, причина крылась в чем-то другом. Точнее, в других, кого мемуары бывшего главкома не устраивали, а значит, и раздражали.
Может быть, потому что не советовался, не испрашивал разрешений на оценки минувших событий, да и события, а главное - персоналии трактовал, как считал нужным. Особенно в период, что вошел в историю как время массовых репрессий, а Кузнецов считал его этапом большой трусости и всеобщего страха.
«Помню, - пишет в своей книге, - я был в кабинете Сталина, когда он вдруг сказал:
- Штерн оказался подлецом...
Все, конечно, сразу поняли, что это значит, - арестован. Там, в сталинском кабинете, находились люди, которые Штерна отлично знали, дружили с ним. Трудно допустить, что они поверили в его виновность. Но никто не показал и тени сомнения. Такова была обстановка. Про себя, пожалуй, подумали: «Сегодня его, а завтра, быть может, меня».
Но открыто этого сказать было нельзя. Помню, как вслух и громко сидящий со мной Н.А. Вознесенский (председатель Госплана СССР. - прим. ред.) бросил по адресу Штерна лишь одно слово: «Сволочь!» Не раз я вспоминал потом этот эпизод, когда Николая Алексеевича Вознесенского постигла та же участь, что и Штерна...»
Их обоих расстреляли: сорокалетнего генерал-полковника Григория Штерна - 28 октября 1941 года в Куйбышеве, поскольку Москва была уже на осадном положении, а заместителя председателя Совета Министров СССР Николая Вознесенского, сорокашестилетнего действительного члена Академии наук СССР, одного из советских экономистов мирового уровня, - уже после войны, 1 октября 1950 года, в ленинградских «Крестах», через пятнадцать минут после приговора. Даже папиросу не дали докурить...
Так вот, этим другим, которого воспоминания отставного главкома ВМФ немало раздражали, как раз и был третий (и последний) адмирал флота Советского Союза Сергей Георгиевич Горшков. Он-то более всех возражал против восстановления доброго имени Николая Герасимовича Кузнецова...
Последний адмирал Страны Советов
Одним из основных событий юбилейного 1965 года стало учреждение еще одного высшего государственного звания - «город-герой». Указом Президиума Верховного Совета СССР накануне юбилея его были удостоены Москва, Ленинград, Одесса, Севастополь, Волгоград, Киев, а Брестская крепость получила звание «крепость-герой». Это произошло 8 мая, то есть на следующий день после присвоения индивидуальных героических званий: рядовым участникам вой-
ны - всем посмертно, полководцам - исключительно здравствующим. Более того, занимавшим на тот момент высокие государственные посты.
Особенно заметную должность занимал «свежий» Герой Советского Союза, адмирал флота Сергей Горшков, главнокомандующий ВМФ СССР и заместитель министра обороны. Этот очень примечательный человек в истории российского флота установил, по крайней мере, два абсолютных рекорда. Он исполнял высшую «судовую роль» почти 30 лет и был награжден немыслимым количеством орденов и медалей. Только иностранных почетных знаков у него имелось около шестидесяти.
Как пойдут корабли с визитом под флагом командующего в «дружески-зависимую» страну, так ему сразу орден на парадную тужурку - какого-нибудь Шарнхорста первой степени, а то и Святого Александра с мечами, да еще в золоте. С ума можно сойти! Ни Ушакову, ни Нахимову, ни даже светлейшему Григорию Александровичу Потемкину, графу Таврическому, такого и не снилось. Весь секрет в том, что важным жизненным подспорьем для Сергея Георгиевича стало (вы догадались!) давнее приятельство с Леонидом Ильичом Брежневым. Они вместе воевали под Новороссийском, где контр-адмирал Горшков вообще одно время командовал обороной города.
Сменив Кузнецова, отправленного в отставку после гибели в севастопольской бухте линкора «Новороссийск», именно он, как ни странно, упорно препятствовал восстановлению Николая Герасимовича в высшем воинском звании. Очевидно, хотел оставаться единственным адмиралом флота Страны Советов. Тем более что когда 11 октября 1967 года Исаков скончался, ровно через пару недель (как раз накануне 50-летия Советской власти) Леонид Ильич сделал другу «королевский» подарок - произвел его во флотского маршала. Более из живущих к этой «вершине» никто и не приближался.
А ведь, между прочим, в трагической истории с «Новороссийском» у самого Сергея Георгиевича тоже было кое-что существенно «в пуху». Незадолго до трагедии он сдал должность командующего Черноморским флотом вице-адмиралу В.А. Пархоменко и хорошо знал недостатки линкора.
Во-первых, старье: «Чезаре» вошел в состав итальянского флота аж в 1913 году. На момент передачи СССР ему исполнилось 35 лет, к тому же корабль был изрядно побит во время последней войны. Во-вторых, он был громоздким до такой степени, что для обеспечения его безопасности требовалась боеспособная флотилия, а ее не было. В-третьих, вдруг выяснилось, что «Чезаре» имел серьезные конструктивные упущения и вполне мог затонуть от попадания даже одной торпеды. И, наконец, он был страшно запущен и требовал серьезного ремонта (лучше реконструкции), особенно если учесть, что у него начисто отсутствовала зенитная артиллерия и внутрикорабельная связь. А как без нее в чреве бесконечных трюмных лабиринтов?
К тому же от идеи Горшкова приспособить гигантские пушки главного калибра под ядерные заряды вообще веяло легким сумасшествием: по кому палить этаким ужасом в пределах Черноморского бассейна? Кроме того, условия жизни экипажа были еще хуже, чем на хрестоматийно-пресловутом броненосце «Потемкин», что и привело к корабельному бунту, ставшему историческим.
Очень скоро на флоте трофейный линкор иначе как «тюрьмой народов» и не величали. На нем скопились тысячи людей, в том числе несколько сотен необученных новобранцев, которых затолкали в самую преисподнюю - в глубинные трюмы на трехъярусные койки. А поскольку ни гальюнов, ни камбузов не хватало даже для команды, то можно себе представить «радость» пребывания на этой стальной махине, которая, когда шла морем, не столько коптила ходовыми трубами, сколько дымила армейскими полевыми кухнями, которые скопом выкатывали прямо на палубу.
Главным виновником торопливости, с которой вводили в строй «Новороссийск», был командующий флотом Горшков. Он мечтал о всесокрушающей эскадре и искренне считал, что Советский Союз обрел наконец самый сильный корабль планеты. «Новороссийск» сразу включили во все маневры, хотя механизмы и вооружение в результате долгой и интенсивной службы, а прежде всего - никудышного ухода оказались в крайне неудовлетворительном состоянии.
Но командование флотом, демонстрируя всесокрушающую бодрость, когда «советским морякам все по плечу», в том числе и освоение незнакомого корабельного «железа», где инструкции и надписи выполнены исключительно на итальянском языке (в котором, понятно, никто ни уха ни рыла), добилось того, что через три месяца «Чезаре», то бишь «Новороссийск», покинул севастопольскую бухту и, раздувая паруса, взял курс на Турцию.
На подходе к анатолийским водам его встретил авиаразведчик НАТО и, облетев линкор раза четыре, с удивлением убедился, что бывший «Чезаре» вновь в походном строю, на этот раз под советским флагом. Изумлению натовских специалистов, хорошо знавших реальное состояние корабля, не было предела. Вряд ли они догадывались, что основной движущей силой такого «успеха» являлся грандиозный разнос, который устроил командующий флотом офицерскому составу «Новороссийска». В конце концов, не приняв ни одной курсовой задачи, линкор буквально «вытолкнули» в море:
- Идите и покажите всему миру наше советское могущество!
Сумма всех упущений, а также произросший в этакой атмосфере невиданный корабельный бардак и привели, в конечном итоге, к вселенской трагедии, за которую ответил Кузнецов и еще четыре адмирала, в том числе и Виктор Пархоменко, тот, что в то время являлся командующим Черноморским флотом. Горшкова даже словом не упомянули, хотя его преемника «полоскали» (за дело, конечно) на всех уровнях - от Военного совета до Политбюро.
Много лет спустя Николай Герасимович Кузнецов в одной из своих книг припомнил, что при участии капитана третьего ранга Горшкова еще в довоенные времена произошла серьезная катастрофа на Дальнем Востоке, когда в районе Советской гавани о скалы мыса Золотой разбился эсминец «Решительный».
Корабль тянули буксиром из Комсомольска-на-Амуре во Владивосток на окончательную достройку. Время было глубоко осеннее, почти середина ноября, когда те места частенько посещают шторма, но командир перехода (а им был Горшков) решил рискнуть, благо ветер с утра не превышал четырех баллов. Караван тронулся в путь, но к вечеру погода стала портиться, и в ночь разразился одиннадцатибалльный шторм. Как гнилые нитки, он порвал буксировочные канаты и, несмотря на усилия экипажа, бросил беспомощный, не имеющий своего хода корабль на гранитные камни, где тот и разломился на части. Были жертвы...
Кузнецова, командующего Тихоокеанским флотом, вызвали в Москву, где на заседании Военного совета страны, в присутствии всего правительства, Сталин стал задавать вопросы об обстоятельствах трагедии. Это было страшно, поскольку завершался 1938 год, когда расстрелы командиров, даже самого высокого ранга, стали делом обыденным, а аргумент «вредительство» являлся распространенным.
Гибель новейшего боевого корабля, к тому же головного из серии, вполне могла стать не мифическим обвинением в диверсии, скажем, в пользу Японии, а вполне реальным фактом из государственной концепции под названием «враг народа»...
- Ви считаете, что предпринято все для спасения корабля? - спросил вождь в гробовой тишине, повисшей в Андреевском зале Большого Кремлевского дворца, куда пригласили весь высший командный состав Красной армии, сияющий золотом наград, пряжками портупей и густо пахнущий тройным одеколоном, самым распространенным в армейской среде: хочешь - душись, хочешь - пей...
- Все, товарищ Сталин! - твердо ответил Кузнецов. - Горшков - молодой, но опытный командир и в трудные минуты перехода действовал умело. Я думаю, винить его в случившемся нельзя...
В такие минуты муху было слышно, что бьется под высоким сводчатым потолком. Вождь неслышно ступает за спиной президиума, где притихли насупленные соратники: Молотов, Жданов, Ворошилов, Каганович. Все на одно лицо... Кузнецов стоит на трибуне, на которую зал взирает, как на Голгофу.
- Ви так думаете? - наконец спросил Сталин и пристально уперся взглядом в сторону адмирала.
- Да, товарищ Сталин!
- Ну что ж, давайте поверим вам, - после тягостной паузы продолжил вождь. - Как ви считаете, товарищ Ворошилов? - обратился он к затаившемуся наркому обороны. - Вот видите, Климент Ефремович не возражает. Это хорошо! Но учтите, в другой раз так легко не отделаетесь... Видите, Ульрих так и рвется пообщаться с вашим отважным капитаном. Напомните нам, как его фамилия?.. Ладно, поверим вам и вашему Горшкову, - еще раз повторил вождь под облегченный выдох зала. - Не станем пока его в печку сажать... Подождем... - пошутил даже.
Но мало кто догадывался, а тем более знал, что делал он это с далеко идущими намерениями. Вечером следующего дня в Грановитой палате правительство устроило прием в честь военных моряков. Это, в сущности, и была очередная сталинская мистерия, игра в отеческую заботу и верховенство справедливости.
Заканчивался второй «расстрельный» год, и Сталин понимал, что пришла пора кулак чуть-чуть разжать.
И показал, что правительство всегда простит заблудшую овцу, но никогда - убежденного врага. Он, безусловно, был гениальным мистификатором и на глазах у всего генералитета блистательно сыграл роль «отца народа», готового пожалеть оступившегося и дать ему возможность исправить ошибку. А уж если делать это, то вот так, публично, после чего любой «подданный» порвет глотку за него - отца родного, любимого и бесконечно справедливого вождя народов.
Продолжение - в следующем номере.
Sketches with mirage on the background
The retired admiral Nikolai Kuznetsov wrote much and minutely, however as a demoted retired serviceman he was denied access to the archives. Mainly he wrote from memory, and his memory was a gift of eloquence indeed. Once Simonov, dropping in on his dacha party, suggested: “Nikolai, why don’t you join the Writers’ Union? You must submit an application. You’ve got such remarkable books, so many nice articles - we will admit you as a member -”
In reply, Kuznetsov laughed: “Do you call me a writer? How dare I aspire to that membership? You’re kidding, aren’t you? I don’t write novels, but documents about my life and what I’ve been through, and it’s as easy as that…”
Unlike him, Admiral Isakov took advantage of the advice of one of the Soviet literary ‘princes’ (and Simonov also belonged to that cohort), and joined the Writers’ Union, was said to be a man of letters with a good artistic taste, and was proud of that and deemed it his duty to give advice to others, including Kuznetsov.
After another conversation with the disgraced admiral’s wife, Admiral Chernavin recalled: “His authorship aroused suspicion of the military men, especially sailors. Why? Somebody may have been thinking that Kuznetsov would take liberties and say too much - and many did not want him to do it… [Kuznetsov’s wife] Vera once told me that immediately after the publication of his first book, On the Eve, Isakov had called on them. Being sick, he nevertheless came. Looking very anxious, he said: ‘You know, Nikolai, you’re doing quite well. But I can see some drawbacks - you must correct them.’
Kuznetsov said nothing to it.
‘Don’t hurry to write about the war,’ added Isakov. ‘Keep fine-tuning every phrase, go deep into the essence. You’ve got a nice style.’
Then Vera Kuznetsova intervened.
‘Ivan, why shouldn’t Nikolai write? Quite on the contrary, we’re asking him - go on and write everything you want to tell the people -’
‘No, you can’t do it like that. You don’t understand -’ objected Isakov with irritation. And then suddenly he asked Vera: ‘Did you burn the photos as agreed?’
‘No.’
Then Nikolai Kuznetsov broke the silence: “It’s good she didn’t do that. I’ve got very few documents, and from the photos I can reproduce much - and I do it -‘
Vera Kuznetsova didn’t know that the real reason for anxiety was in somebody else who was not at all happy and thus irritated by the ex-Commander’s memoirs.”
Maybe, because he never sought advice from anybody, never asked permission to assess the past events - and the events and the personalities he treated as he considered it necessary. Especially during the period that went down the history as ‘the time of repressions’, while Kuznetsov called it ‘the period of cowardice and universal fear.’
He wrote in his book: “I remember that I was in Stalin’s office when he suddenly said: ‘Stern turned out a scoundrel.’
Everyone understood what it meant - he had been arrested. The people standing there, in Stalin’s office, knew Stern very well, they were friends with him. It’s hard to admit that they may have believed in his guilt. But no one showed even a shade of doubt. Such was the situation. They may have thought to themselves: ‘Today it’s him; tomorrow it may be I.’
But no one dared say it openly. I remember how [head of the State Planning Committee] Voznesensky who was sitting by me dropped: ‘What a scum!’ Later I recalled that episode many times, when Voznesensky followed Stern’s destiny.”
They both were executed: Grigori Stern, a 40-year-old colonel general, on 28 October 1941 in the city of Kuibyshev, for Moscow had already been in the state of siege; and Nikolai Voznesensky, a 46-year-old member of the Academy of Sciences, one of the country’s world-level economists and vice premier minister, after the war, on 1 October 1950, in Leningrad, 15 minutes after the sentence. They didn’t even let him finish his cigarette…
Among those who were most irritated by the retired Commander’s memoirs, was Sergei Gorshkov, the third - and last - Admiral of the Soviet Fleet. It was him who had most of all opposed restoration of Nikolai Kuznetsov’s good name…
За всеми важными новостями следите в MAX, Telegram, во «ВКонтакте», «Одноклассниках», YouTube и на Rutube
