Краснодар, 4 февраля – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».
Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги.
ВЛАДИМИР РУНОВ, писатель, доктор филологических наук, профессор КГИК, кандидат исторических наук, заслуженный работник культуры России, заслуженный журналист Кубани и Адыгеи, Герой Труда Кубани.
Продолжение. Начало в № 40 (441) Вечером мы грудились возле костра, пытались даже петь под гитару, но мало что получалось. Тем более сибирские гости прибыли из таких мест, где если и имелись отдельные индивидуумы, склонные к побегу, то мысли эти хранили в глубокой тайне, поскольку пролетарский частокол города Новосибирска был столь высок, а дорога до границы так длинна, что думать об этом можно было, только укрывшись с головой ватным одеялом. Выведут на чистую воду еще до того, как ты что-то такое этакое замыслил.
Да и зачем бежать из насквозь оборонного города Новосибирска, если там окромя этого находятся замечательные театры, в том числе один из лучших в стране оперы и балета.
- Да бросьте вы, ребята, так убиваться! - выразительным баритоном заговорил вдруг народный артист Владимир Васильев. Нет-нет, не известный позже балетный солист, а певец, что накануне арией Алеко поднял на такие «уши» краснодарскую публику, что она не могла угомониться и после того, когда занавес давно опустили.
- Я почти уверен, что парень ваш найдется. Если бы утонул, то камера все равно бы осталась. Скорее всего, унесло бедолагу в открытое море. Я прошлой осенью с другом поехал рыбачить на одну из заимок на Оби. Забрались в глухомань, а у нас она там - о-хо-хо! А мотор возьми да сломайся. Трое суток искали, но, как видите, нашли, - и Васильев засмеялся, обнажив крепкие белые зубы. Потом поднялся во весь рост, настоящий оперный премьер, с отблесками костра на крепком лице, со лба отброшены длинные густые волосы, гитара в руках.
- Кларочка! - это Акоповой, сжавшейся в комочек. - Давайте я исполню для вас неаполитанскую серенаду, которой часто заканчиваю концерты. Заметьте, всегда на бис, - он озарился манкой улыбкой признанного мастера и, откинув голову, запел:
Скажите, девушки, подружке вашей,
Что я не сплю ночей, о ней мечтаю,
Что всех красавиц она милей и краше,
Я сам хотел признаться ей,
Но слов я не нашел...
Сильный голос, наполненный страстью, соединившись с бескрайним пространством, подсвеченным отблесками берегового костра, создавал ощущение всесокрушающей власти над всем этим: морем, скалами, таинством прибрежного леса, забирая наши расквашенные души в безжалостную длань всепоглощающего искусства.
Очей прекрасных огонь я обожаю
И на земле иного я счастья не желаю,
Что нежной страстью, как цепью, к ней прикован,
Что без нее в душе моей тревоги не унять...
Бедняжка Клара! Она светилась, как те мотыльки, что с дымным треском сгорали над костром, тучами слетаясь на смертное, но неумолимо манящее пламя любви, воплощенной в музыку и слова, пронзающие даже каменное сердце.
Судя по дальнейшему, Васильев оказался не только волшебным певцом, но и тонким психологом. Как ни просили, петь больше не стал, придвинув большой камень к костру, присел на него и, опершись на гитару, стал рассказывать, как Куприн описывал нечто подобное, в чем участвовал на небольшом итальянском курорте Сальцо-Маджиоре:
- Я бродил там студентом Новосибирской консерватории, поскольку оказался сражен его рассказом «Соловей». Курорт тот знаменит редкими по составу йодистыми водами, которые творили чудеса на усталых горловых связках. Лучшие итальянские певцы регулярно приезжали за ингаляциями из распыленной «материнской воды». Так называли здешнюю панацею, нестерпимо пахнущую йодом. Но при этом обязательно сохраняли режим полного молчания. Это значило, что в течение лечебного периода нельзя не только петь, но и говорить. Если общаться, то только редко и шепотом, - Володя назидательно поднял палец и чуть слышно изрек, - вот так.
Мы сидели, не шелохнувшись, повергнутые магией общения, когда еле слышный человеческий голос накрывает нарастающий звон ночных цикад.
Я уже сейчас не помню, как Владимир дословно интерпретировал Куприна, но в сокращенном виде рассказ звучит вот так:
«…У нас прижилась прекрасная четверка: Ада Сари, Пентуччио, Тито Руффо и кавалер Нанни - все прекрасные певцы с громкими именами, великолепные и недосягаемые на сцене, в атласных и бархатных костюмах, с латами, коронами, перьями, бриллиантами и жемчужными ожерельями: такие простые, наивные, добродушные, доверчивые ребята из обычной, будничной жизни.
Меню наших обедов были несложны: все традиционные итальянские блюда - минестра, макарони, равиоли, иногда жесткий кусок мяса, зажаренного в деревянном масле, с неизбежным салатом «финокио», лечебно пахнущей ипекакуаной. Мы, русские, считали себя как бы хозяевами и поэтому старались по возможности разнообразить стол, покупая кое-когда фрукты, пирожное или бутылку кьянти. Обед окончился поздно. После десерта многие разошлись. Осталось только семь человек: трое нас, русских, и четверо итальянских певцов. Настал задумчивый тихий час. Смуглел и зеленел воздух, темнели листья кустов. Мы не заметили, в какой момент вечерняя звезда серебряным светом засияла, задрожала на зеленом небе. Точно повисла на тончайшей невидимой нити. Сразу нежно и властно полился Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги. волшебный аромат каприфолий. Первые летучие светлячки зачертили свои золотые быстрые полукруги. Мы молчали, боясь нарушить очарование вечера. И вдруг в палисаднике, в кустах жасмина, в пяти шагах от нас, сначала осторожно, недоверчиво запел соловей. Конечно, он пел не так, как, например, поют наши курские соловьи, но, несомненно, чувствуя, что его внимательно слушают тонкие знатоки пения, он старался от всей своей маленькой души. Но он пел минут пять, потом закончил высоким, высоким чистым звуком и замолчал. Настала пауза. Среди тишины раздался голос Джиованни:
- Какой тон?
И сразу все четверо всполошились:
- До… до-диез. Си… до-диез… До.
Ада Сари побежала к пианино и часто застучала по одной клавише:
- Я же говорила, что чистое до! Но - баритон и кавалер - Нанни авторитетно сказал: - Инструмент не темперирован. Соловей взял четверть тона. Это не до, не додиез, а среднее между ними. Куприн вспоминал этот случай только с тем смыслом, чтобы подчеркнуть - маленькая, крохотная птаха вмиг разрушила все каноны молчания, заставив великих принять вызов и ринуться во все тяжкие. Они пели так, что два карабинера вынуждены были подойти к столику и предупредить:
- Синьора, и вы, синьоры. Вы поете прекрасно, но ввиду позднего времени просим вас разойтись по домам, если не хотите, чтобы мы переписали ваши имена.
- Так переписывай! - вскричал великий баритон. - И адрес не забудь. Рим, вилла Тито Руффо!..
Под черным, усеянным крупными южными звездами небом в полный голос звучала известная всей Италии песня».
Володя Васильев, заключая свое повествование, процитировал ее, как сказал, близко к тексту:
О прекрасная садовница,
Мать всех цветов,
Сделай мне букет
Из всех трех красок:
Зеленой, и белой,
И красной, конечно. Д
а здравствует Италия и Свобода!
- Владимир Сергеевич, вы не упомянули о двух очень важных вещах, - продолжила умненькая и образованная Клара. - Песенка та для Италии тех времен была весьма бунтарская и, между прочим, запрещенная. Потому и карабинеры появились. Второе - Куприн, заводила еще тот, охотно пел со всеми. Причем так громко, будто первым стремился попасть в тюрьму.
Чуть свет меня разбудил Женя Савицкий:
- Вставай, начальник заставы приехал!
- Почему я? А, понятно! Капитан еще вчера подчеркнул при прощании, что меня знает. Я вел в эфире спортивные передачи, а из нашей телелабуды он выделял их особо. Заодно и меня запомнил.
- Ну что, - сказал, подавая руку, - нашелся ваш парень.
Открыв рты, мы с Женькой присели от неожиданности.
- Живой!
- Более чем! Греческий траулер подобрал на входе в Керченский пролив. Чувствует себя нормально, обгорел, правда, малость. Сейчас в Тамани, в местной больничке. Говорит, выпил немножко и не заметил, как заснул.
По поводу счастливого спасения Клепы мы устроили шумный пир вместе с артистами, уже с песнями и даже плясками вокруг накрытого стола. Вечером, к отъезду домой, доставили забинтованного Валерку.
- Ну шо, Бомбар долбаный, наплавался? - наехал на него большущим животом хорошо выпивший Семенов.
- Вы, пожалуйста, Игорь Васильевич, не обзывайте, - слабым голосом возразил Клепа, - могу обидеться. И через паузу добавил: - Лучше наберите в рот говна и плюйте на меня.
- Так обижайся, пьяница несчастный! - тут же встряла и стала орать вечная активистка Погребинская. - О коллективе ты подумал? Мы тут все извелись! А долги за тебя в кассу взаимопомощи кто будет отдавать? Папа римский?..
- Не трынди, придет время, все отдам вам, мироедам, - отбивался Клепа, хотя было видно, что чувствует он себя изрядно побитой собакой. Изумленные сибирские гости смотрели на него, как на человека, вернувшегося с того света. - Я там и побывал, - признался Валерка уже за столом, осторожно макая распухший язык в стакан с добытым им же восхитительным каберне. - Лежу на раздутом колесе, а вокруг вода. Куда грести, понятия не имею. А вы меня Бомбаром обзываете. Как пса бродячего. Хорошо, хоть не Полканом. За что? За все мои страдания?..
- Валерочка! - осторожно вмешалась Клара. - Доктор Ален Вомбар - знаменитый путешественник. Он в одиночку на надувной лодочке пересек Атлантический океан, чтобы доказать, что человек, потерпевший кораблекрушение, может выжить и в таких условиях. Нельзя быть таким невежественным. Пей меньше, а читай больше.
- А что тот доктор ел? - спросил кто-то из толпы. - Не один же день плыл...
- Ничего! - ответила осведомленная Клара. - Питался пойманной рыбой, планктоном. Воду добывал, высасывая тушки тунцов... Рыбы такие большие.
- Как кит, что ли?
- Ну да! За два с лишним месяца преодолел более четырех тысяч километров, от Канарских островов до Барбадоса, похудел на 25 килограмм. Ногти на ногах слезли! Но мнение свое доказал убедительно. На весь мир прославился.
- У меня тоже ногти тю-тю, - всхлипнул Клепа. - Думал, кранты. Спасибо, дельфины подплыли. Все время вокруг стаей кружили. Пить хотел страшно, морскую воду пробовал. Противная, ужас! Потом видения начались. Детишек своих увидел... - всхлипнув еще раз, он решился наконец и отпил полстакана вина.
- Ты пей! - советовал Семенов, залпом опрокинув в утробу очередной граненый стакан.
Сибиряки тоже в стороне не стояли. Южное вино такого качества им явно нравилось, особенно оперным солистам. Да и повод уже есть - счастливое спасение, как и предрекал по-прежнему великолепный Владимир Васильев.
- Бомбар ты наш, - погладила Валерку по взъерошенной голове помягчавшая Погребинская. - Давай, на рыбку жареную налегай. Голодный, небось.
- Сейчас уже нет. Греки, когда меня сеткой выловили, покормили малость. Потом всей командой со мной фотографировались. Сроду, говорят, такого не видели. Да и не верили, что в такую жарищу сутки голым на резиновом колесе можно пробыть. Вы уж Светке ничего не рассказывайте.
Однако опасения оказались напрасными. Светка, жена Валерки, работала на студии монтажером. Узнав подробности позже, она, привыкшая к чудачествам мужа, отнеслась к этому более чем спокойно.
- Он в огне не горит и в воде не тонет! - коротко заключила свои переживания.
После этакого «путешествия» Валерка немного полежал в зиповской больнице, где, окончательно очухавшись, дал пространное интервью газете «Комсомолец Кубани», сравнивая себя с доктором Бомбаром и намекая на какие-то свои собственные исследования в области выживания после кораблекрушений.
Но, увы, как предсказал Верткин, еще пуще запрезиравший студийных пьяниц, дело этим не кончилось. В следующий год и тоже летом Клепа опять исчез, но уже на суше. Ушел на рынок и не вернулся.
Продолжение следует
За главными новостями следите на наших страницах во «ВКонтакте» и Facebook
За всеми важными новостями следите в MAX, Telegram, во «ВКонтакте», «Одноклассниках», YouTube и на Rutube
