Полковник Николай Александров – ныне единственный в Краснодарском крае участник Парада Победы на Красной Площади 24 июня 1945 года. Танкист Александров прошел Сталинград, Курскую дугу,принимал участие в прорыве блокады Ленинграда и форсирования Днепра. Освобождал  от фашистских захватчиков Украину, Белоруссию, Латвию. Этот человек побывал в самом пекле войны, сражался и победил. Свои воспоминания фронтовик подарил "ЮгTimes" Родился я в 1922 году в станице Луков­ской, что в Ростов­ской области. Голод тогда страшный был, вы­живали, как могли. Мать на последнем месяце беремен­ности трудилась в поле. Отец жал, а она снопы вязала. Тут я и появился, неожиданно для всех. Батя рассказывал, что даже завернуть новорож­денного было не во что. Взя­ли с подвод какое-то грязное покрывало, закутали и при­везли в станицу. Дед, увидев меня, начал креститься и причитать, мол, дите не жилец – таким синюшным и худым был. «Срочно к священнику его, а то помрет некрещеный!» – настояла родня. Окунувшись в купель, я начал чихать. Ну, батюшка и сказал: «Здоро­вый казак будет!» Семья у нас немаленькая была, 19 душ… Картина, как мы все сидим за одним боль­шим столом, четко отпечата­лась в памяти. РАСКУЛАЧИВАНИЕ В конце двадцатых в стране шло раскулачивание, косну­лось оно и моей семьи. Мне 5–6 лет было, но помню хо­рошо, как людей начали вы­селять из станиц. В нашем хуторе за один день выехали 15 семей. Отца тогда не было, он служил в Красной армии. А мать с родней убежала куда-то. Дома оставались только мы с дедом. Нас повезли в ссылку в сте­пи Калмыкии. Жили в хлеву для скота, а с нами еще три семьи. Спали на лавках. Дед болел постоянно, а врачей никаких не было. Помню, клал ему мокрую тряпку на лоб. Сам я ходил побираться, выпрашивал хлеб. Посто­янно было чувство голода. С ним засыпал, с ним про­сыпался. Потом дед помер, а хоронить было не в чем. При­шлось из лавки гроб делать. Года два я жил в чужой се­мье, а потом убежал. Броди­ли по селам вместе с двумя мальцами. Сейчас не пред­ставляю, как тогда выжил, было мне всего 8 лет. Однажды дошли слухи, что отец в Сталинграде работа­ет на каком-то заводе. Мать смогла найти его там, и ста­ли жить они вместе. Приехал я в Сталинград в ящике, ко­торые раньше крепились под вагоны. Есть хотелось страш­но, и я стащил с уличного лотка пирожок, тут-то меня милиционер и поймал. Рас­сказал, что ищу отца, вроде трудится он на заводе. Стали узнавать, нашли… Отец при­шел и забрал меня из отделе­ния. Так наша семья воссое­динилась. В Сталинграде пошел в школу, потом переехали на Украину в Луганск (тогда Ворошиловград). После шко­лы поступил в железнодо­рожный техникум. Затем, в июне 41-го, меня послали на практику в Днепропетровск на паровозоремонтный завод. Там и застала война… ВОЙНА Хорошо помню воскресное утро 22 июня… Я как раз по­лучил премию за хорошую работу и пошел покупать брюки. Возвращаюсь с рын­ка, вижу – на площади возле громкоговорителя собралась огромная толпа. И у всех на устах одно слово: «Война!» Уже на следующий день мне пришла телеграмма: «Сроч­но явиться в Луганск, в тех­никум. Защиты дипломов не будет. Свои производствен­ные отчеты по практике счи­тать выпускными работа­ми». Тут же я выехал домой, а на третий день пришли две повестки – мне и отцу. Мне тогда 18 лет было, отцу – 39. Утром нас мать провожа­ла на сборный пункт. Отца я больше никогда не видел, он погиб в 44-м… Меня в этот же день отправи­ли в Харьков, во 2-е танковое училище. Буквально через несколько недель немцы вы­садили под городом большой десант, человек 300. Наше училище бросили на унич­тожение этой группы. Меня посадили пулеметчиком в танкетку Т–27. Били фаши­стов здорово, ведь тогда у них практически не было про­тивотанковых средств. Всех уничтожили и одиннадцать человек в плен взяли. Помню, как-то сели мы обедать, ну и немцев тоже кормили – люди все-таки. И вдруг их старший фельд- фебель как заорет: «Все равно мы вас уничтожим, недолго осталось. Лучше сдавайтесь, русские свиньи!» Наш сер­жант, здоровенный такой парень был, подошел к нему и врезал. Фриц упал, ударив­шись головой о бревно, и по­мер на месте. СТАЛИНГРАД Осенью 1942 года я закончил танковое училище, а в на­чале зимы нас бросили под Сталинград. Мне дали танк Т–34 – в 20-м танковом полку 59-й механизированной бри­гады 4-го мехкорпуса. Ме­хаником-водителем был от­личный парень из детдома, из блатных. Кличка у него была «Козырь», ее и записали фамилией. В скором времени мы пошли в наступление. Помню, при­шлось дважды натягивать гусеницу, разбитую немец­кими снарядами. Наш 4-й механизированный корпус под командованием В. Воль­ского продвигался с юга, а с севера шел танковый корпус генерала В. Баданова. В райо­не Калача мы и встретились. И тут как раз самые страшные сталинградские бои начались. Совместными усилиями мы окружили 5 фашистских ар­мий: две немецкие (в том чис­ле армию Паулюса), две ита­льянские и одну румынскую. Людей потеряли не счесть сколько, но и фашистам тогда крепко от нас досталось. Все было трупами усеяно, вспо­минать жутко. Больше милли­она наших солдат там полегло. В плен десятки тысяч фрицев взяли. После этих боев наш корпус стал именоваться 3-м Гвар­дейским Сталинградским механизированным кор­пусом, бригада – 8-й гвар­дейской, а полк, в котором воевал, – 44-м гвардейским танковым полком. В нем я прошел всю войну… ЖУКОВ Летом 43-го началась опера­ция по освобождению Лево­бережной Украины. Тогда я уже командовал танковой ротой и был в передовом от­ряде, на каждом танке было по 3–4 автоматчика. В одном из боев заметил, как слева подкрадывается «Тигр». Раз­ вернул пушку, кричу: «Под­калиберный!» Как в борт за­садили, танк весь и запылал. Тут же получили ответный снаряд. Слышу: «Лейтенант, горим!» Выскочили. Вступили в рукопашную с немецкими танкистами. Справились. Навсегда запомнил встречу с Георгием Жуковым. Стояли в лесу, у города Золотоноша, на исходном положении пе­ред форсированием Днепра, и тут приезжает сам маршал. Слышал, как он разговаривал с генералами. Комкор доло­жил о расстановке сил, а Жу­ков ему: «Да вы ж тут много людей потеряете. Берег здесь низкий…» Какой-то генерал добавил: «Да и танков нема­ло». Жуков как закричит на него: «Да что танков-то?! Тан­ков наделаем, мы их сейчас как пирожки печем. Людей нужно поберечь!» Навсегда эти слова запомнил. Потом вышли на Белорус­сию, где проходила извест­ная операция «Багратион». Командующим фронтом был Иван Черняховский. Самый молодой генерал армии и самый молодой командую­щий фронтом в истории со­ветских Вооруженных сил – ему тогда и сорока не было. Нам было поручено отрезать курляндскую группировку и выйти к Балтийскому морю. Помню, вышли к морю, и вдруг появляется самолет наш У–2 - низко летит, дере­вьев касается. Падает сверток, а там три пустых бутылки. И записка: «Коля (командую­щий корпуса командиров по именам называл), набери три бутылки балтийской воды из моря и этим же самолетом передай назад в штаб». Как я узнал потом, эта вода была до­ставлена Сталину как доказа­тельство выхода к Балтийско­му морю. САЛАСПИЛС Дошли до Латвии, и там на­шей роте довелось освобож­дать концентрационный лагерь «Саласпилс». Вышки с пулеметами стояли по всему периметру, мы их бы­стро снарядами закидали. Многие немцы смогли убе­жать, немало уничтожили. Но самый жуткий момент был, когда мы увидели уз­ников концлагеря… К нам навстречу выбежали ма­ленькие дети, преимуще­ственно девочки 6–14 лет. В основном это были еврей­ские ребятишки. Как выяснилось, врачи конц- лагеря использовали детей- заключенных для проведе­ния медицинских опытов, испытания различных ядов и получения качественного донорского материала. Дет­скую кровь потом направ­ляли в госпитали, где лечи­лись офицеры СС. Мы были в ужасе, когда узнали, что еже­дневно у каждого малыша забирали по пол-литра кро­ви. Понятно, что от истоще­ния дети быстро погибали. Помню, заглянул в барак, а там – четырехэтажные нары. На них ничего нет, только не­много соломы – так дети и спа­ли. И страшная холодина, ба­раки ведь не отапливали. Мы всю охрану, которая осталась, уничтожили. Не успели рас­правиться только с нескольки­ми женщинами, потому что их казнили сами маленькие заключенные. Они их просто разорвали на куски. Сейчас, наверное, трудно представить, откуда в этих малютках было столько жестокости. Но по­верьте, если бы вы видели то, что видел я – этих измучен­ных, исхудалых, похожих на живые трупы детей, вопросы бы не возникали… ПАРАД В июне 45-го я и еще трое из нашей бригады были вы­браны для участия в Параде Победы в Москве. Знаю, что отбор был жестким. Сталин отдал приказ: «Должны при­ехать только те солдаты и офицеры, которые били фа­шистов. Никаких писарей!» Тот день запомнился на всю жизнь. Я нес знамя своей 8-й Гвардейской механизи­рованной бригады. Первым взошел на трибуну Калинин. Вышел, фуражкой помахал и ушел в глубину. Потом вдруг крики «ура!», аплодисменты. Оказывается, Сталин на три­буне появился. Я думал, вый- дет громила, а он оказался такой маленький. Начал на­крапывать дождь. Кто-то по­дошел к Сталину и положил ему накидку на плечи. Знае­те, после этого в разные годы я видел всех наших вождей, участвовал во многих пара­дах, но такого народного ли­кования, как при Сталине, больше никогда не было. Что бы сейчас ни говорили, на­род его боготворил. Потом нас приветствовал маршал Жуков, нацистские штандарты летели к под­ножию мавзолея. Кстати, ведь никто прикасаться к фашистским знаменам не хотел. Тогда Сталин распо­рядился, чтобы всем выдали перчатки, а на площадке воз­ле мавзолея соорудили дере­вянные настил: «Не марать святую брусчатку Красной площади вражескими зна­менами!» Вечером после парада нас повезли по Москве. Столица просто сияла. Вокруг Крем­ля, вокзала, окружной желез­ной и кольцевой дорог – пять световых колец, все освеще­но прожекторами. Над Крас­ной площадью был поднят в воздух на аэростатах пор­трет Сталина величиной с футбольное поле. На него светили из прожекторов, зрелище было неописуемое. Союзники-американцы вы­ставили спиртное прямо в бочках на улице, всем налива­ли! И салюты, сотни салютов! На второй день был прием у Сталина в Георгиевском зале. Мы обедали вместе с вождем. МАНЬЧЖУРИЯ Ну а уже в августе 45-го на­шему корпусу пришлось по­воевать в Маньчжурии. Боев как таковых там не было. В основном – трудные мар­ши. Остановились под Хар­бином. Он был тогда прак­тически русским городом. Улицы имени Пушкина и Лермонтова, товары москов­ские, ленинградские. Вообще китайцы к нам очень хорошо относились, в каждом окне – красный флаг. Мы им по­том всю технику оставили и вышли на Дальний Восток, в Уссурийск. А позже я попал в Австрию. Страна была разделена, как и Германия, на четыре окку­пационные зоны. Также езди­ли «сердца четырех». Что это значит? Патрули – русский, француз, американец и англи­чанин. Оттуда поступил в ака­демию бронетанковых войск. После войны я все время слу­жил в армии, почти 40 лет… Командовал различными частями, подразделениями. По распределению попал на Кубань. Много лет был на­чальником краснодарского танкового училища. Здесь женился, стал отцом двух до­черей. …Фронтовой путь Нико­лая Захаровича отмечен множеством боевых на­град. На его парадном ки­теле сверкают два ордена Отечественной войны первой степени, столько же – Красной Звезды, более двадцати медалей. Пять раз Александров горел в танке, побеждал в смертельных дуэлях с «тиграми» и «пан­терами», бывало, дрался врукопашную с немецкими экипажами. И всегда, при любых обстоятельствах, помнил солдатскую посло­вицу: «Врага уничтожить – большая заслуга, но друга спасти – величайшая честь». Потому и выжил, потому и победил.

Ирина Кургаева

За всеми важными новостями следите в MAX, Telegram, во «ВКонтакте», «Одноклассниках», YouTube и на  Rutube