Путешествие по розовым облакам

Краснодар, 8 января – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».

Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. 

Автор не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги. 

ВЛАДИМИР РУНОВ, писатель, доктор филологических наук, профессор КГИК, кандидат исторических наук, заслуженный работник культуры России, заслуженный журналист Кубани и Адыгеи, Герой Труда Кубани.

Продолжение. Начало в № 40 (441) 

Но влияние личных отношений на ту смуту еще более удивительно. За семь лет до того в Киевском оперном театре на глазах у сверкающей бриллиантами и наградными звездами сановной публики некий Богров, агент охранки, при душистом бриолине, облаченный по случаю парадного спектакля во фрак, прямо возле партера смертельно ранит премьер-министра Петра Аркадьевича Столыпина, которого давно недолюбливает императрица. 

Если откровенно, то просто ненавидит, поскольку в реформаторских запалах премьера обнаруживает серьезное ограничение монаршей власти. К тому же он не любит немцев и не скрывает этого. Более того, с ней, августейшей особой, общается весьма сдержанно, а окружение просто игнорирует. «Божьего человека» в упор не видит. Григорий Ефимович Распутин всякий вечер телефонирует «маме» о своих обидах на премьера. 

Даже в кругах серьезных историков до сих пор ходит мнение, что не без участия принцессы Фредерики Луизы Шарлотты Вильгельмины Прусской, в нашем случае российской императрицы Александры Федоровны, супруги Николая II, дело со Столыпиным в Киеве столь удачно сладилось, тем более концы в воду быстренько удалось опустить. Диму Богрова, который при рождении таки оказался Мордехаем Гершковичем, через десяток дней по приговору военно-окружного суда повесили. Тело сожгли, пепел развеяли. Царь на похороны Столыпина не пошел, да и погребли его там же, в Киеве, в лавре, хотя фамильный склеп находится в Петербурге. 

Костя Паустовский, будущий великий писатель, тогда гимназист выпускного класса, был свидетелем того случая и вспоминает, что на суде Богров вел себя нагло и, когда огласили приговор, усмехнулся равнодушно, сказав: 

- Да мне безразлично! Приговор ваш, виселица. Подумаешь, съем на тысячу котлет меньше или на тысячу больше, ничего не изменится. 

Но если колупнуть глубже, то в таких делах не все так складно да ладненько, как замышлялось. И странности присутствуют, неясные призраки чего-то не очень хорошего. Словно кто-то третий лишний рулит процессами. 

В итоге так и оказалось. 

Уголовное дело по факту убийства Столыпина вместе с вещдоками хранилось в архивах охранки в Петрограде, на Гороховой. Когда произошел большевистский переворот, туда сразу, в сопровождении матросов с «Авроры» нагрянули комиссары в коже. Один из молодых чекистов со странной фамилией Кудрин-Медведев, по имени Михаил, забрал себе браунинг, из которого Богров стрелял в Киевской опере. Говорят, штучного изготовления оружие, с серебряной насечкой. Тем и привлекло. 

Вновь оно всплыло тихой летней ночью восемнадцатого года в Екатеринбурге, когда в Ипатьевском доме расстреливали царскую семью. Тот Михаил, что с двойной фамилией, в группе опытного убийцы Якова Юровского принимал участие в «эксе» или «мероприятии», как значилось в секретных документах. 

Кстати, оставил воспоминания с утверждением, что Николай II именно из его браунинга первым получил свою пулю. Царя отделили от семьи, вывели во внутренний дворик. С того и началось. 

Потом беспорядочно палили сквозь сводчатые подвальные окна, в минуты расстреляв все обоймы. Медведев-Кудрин дважды перезаряжался. Били со стороны роскошной усадьбы заводчиков Росторгуевых, запечатленных в романе Мамина-Сибиряка «Приваловские миллионы». Место для Екатеринбурга натоптанное и намоленное. Напротив - огромный кафедральный собор, правда, к той поре уже разграбленный. Потом там долгое время находился краеведческий музей, где, кстати, ни слова не было сказано об ипатьевской трагедии. 

Били безостановочно в душную пасть подвальной темноты, чуть подсвеченной керосиновыми лампами, почти наугад пытаясь поймать с одномоментным нажатием курка мечущиеся тени. Среди них разнесчастная мать пятерых детей, убитых на ее глазах, Александра Романова, низвергнутая российская императрица. 

Увы, ей не суждено будет узнать, что с убийством ненавистного престолу Столыпина Россия откроет эпоху неудержимого потока массового самоуничтожения, где последнее слово долго-долго будет оставаться за «товарищем маузером» и другими убойными огнестрелами. 

Мое детство прошло в том самом Екатеринбурге, тогда уже Свердловске, переименованном по предложению Ленина в честь ближайшего соратника Якова Свердлова, отдавшего указание о безотлагательной казни царской семьи. Ровно через девять месяцев, день в день, он скончается в возрасте 34 лет. Тайна его смерти так и не раскрыта. Официально вроде бы от испанки, то есть гриппа, а по слухам, на вокзале в Орле жестоко избит местными антисемитами, после чего так и не оправился. 

Современный историк Юрий Фельштинский, живущий в Америке, вообще утверждает, что Свердлова отравили по приказу Ленина. Скорее всего, это вранье, подтвержденное самой известной его книгой «ФСБ взрывает Россию», о которой даже такой отвязанный оппозиционер как Сергей Ковалев говорит, что все опусы Фельштинского набиты «невероятным количеством фантазий». 

А если еще взять во внимание его сотрудничество в качестве главного советника с другим «фантастом», Борисом Березовским, то становится понятно, почему тот повесился, выбрав для столь неблагородного конца английский сортир в старинном загородном доме, где по Конан Дойлу обычно селятся привидения. Очень романтично для вечных выдумок на эту тему. Для собственного куража и фантазирует на уровне бреда. 

Но так или иначе мрачная история, случившаяся в Екатеринбурге в ночь с 16 на 17 июля 1918 года, привлекла, привлекает и будет привлекать любителей и профессионалов исторических исследований всех уровней. Это как многосерийное кино, где каждая часть заканчивается на самом интересном, но до поры до времени малопонятном. В том и интрига. 

Уральское детство мне запомнилось и тем, как нас, четвероклассников железнодорожной школы № 2 города Свердловска, принимали в пионеры в том самом дворце Расторгуевых (тогда уже Дворце пионеров), что как раз напротив дома Ипатьева. Галстуки повязывал один из участников расстрела царской семьи, мрачный старик с пепельным щетинистым лицом и густым запахом крепкого табака. 

Что он говорил при этом, не помню, но хорошо помню, что наша звонкоголосая вожатая, рыжая, как огонь, Шура Обухова, восторженно вещала о замечательном везении, что пионерские галстуки нам повязывает один из самых ярких борцов за народное счастье. Уже много позже в том же Свердловске, будучи студентом исторического факультета местного университета и посещая городской архив (он находился в том самом Ипатьевском особняке), я пытался вычислить, кто же тот старик, что кропил наши вытянутые шеи красным цветом. 

В итоге пришел к выводу, что это был Ермаков, который при жизни на всех углах заявлял, что именно он руководил расстрельной командой. Хотя это не так. Всего лишь жестокий исполнитель, через годы пожелавший прославиться исключительностью. К тому же единственный, кто продолжал жить в Свердловске, системно множа репутацию «бойца революции» активной общественной деятельностью. В основном, конечно, устными раскрасками расстрела царской семьи и личным участием в умножении рядов юных пионеров и комсомольцев, с изрядно запудренным сознанием о решимости большевиков при выполнении заданий партии. Казнь царской семьи в те времена трактовалась как закономерная месть за вековые народные страдания. Чего греха таить, мы верили и хлопали дедушке, не жалея ладоней, с криками «Всегда готов!» 

Петр Ермаков дотянул до старости, пережив венценосную семью почти на полвека. В семидесятые годы торжественно похоронен на почетном месте главного кладбища Свердловска, Ивановском. Рядом могила автора «Малахитовой шкатулки», замечательного уральского сказочника Павла Петровича Бажова, прадедушки Маши Гайдар, той самой современной оторвы, что куралесит нынче на Украине, отринув не только российское гражданство, но и своих предков, выдающихся борцов с самодержавием - Аркадия Петровича Гайдара и Павла Петровича Бажова. Их в первую очередь. Ни в каких сказках прадедушки и придумать такого не смогли бы. 

Но это к слову о некой закономерности житейских зигзагов, в том числе и у Ермакова. После смерти одна из улиц Свердловска была названа его именем, а пионеры разных поколений до поры до времени носили на могилу цветы. Во вновь переименованном Екатеринбурге улицы такой нет, а заброшенный памятник регулярно обливают черной краской. Думаю, сейчас это не столько по признакам классового негодования, сколько хотя бы так заявить о себе любимом. Ради публичности, да еще на телеэкранах, чего не сотворишь. 

Что касается других мест упокоения участников того «экса», то лучше всех при советской власти устроился тот самый Миша, что с двойной фамилией, усердием и преданностью без всякого образования достигший звания полковника в системе НКВД. Да и прожил дольше всех, скончавшись в полном пенсионном благополучии буранным январем 1964 года, за полгода до отставки обожаемого им Хрущева. 

Никиту Сергеевича боготворил еще со времен, когда тот возглавлял довоенный Московский горком партии. Этим, видимо, и объясняется довольно странное завещание передать знаменитый браунинг в ЦК КПСС, конкретно его первому секретарю. А Фиделю Кастро, как бы от бойца бойцу, подарил кольт, из которого (скорее, по им же придуманной версии) расстреляли адмирала Колчака, раздражавшего большевиков еще и тем, что тот первым организовал расследование убийства царской семьи и в ходе подверг репрессиям сотни крестьян, безуспешно искавших захоронение. До Ганиной Ямы, где тайно были закопаны обезображенные трупы, дошли только через пятьдесят лет. 

Вот такие забавы были у «товарищей» из отрядов пролетарской революции. Да и у колчаковцев стрельба по живым мишеням оставалась основным способом возвращения отечества в «светлое прошлое». У каждого успешность выглядела в собственной трактовке, где одинаково было только одно - невиданная жестокость при достижении заявленных целей. 

Медведева-Кудрина по личному указанию Хрущева погребли на Новодевичьем в полном соответствии с траурным торжеством воинского ритуала: гимн, ружейный залп, полусотня венков, в том числе от ЦК КПСС, прохождение почетного караула. Более того, учли пожелание покойного и могилу втиснули рядом с Маяковским. С ним Медведев-Кудрин многие годы дружил, иногда живописал подробности екатеринбургской бойни. Может быть, те рассказы как раз и навеяли лучшему советскому поэту свести счеты с жизнью с применением им же воспетого маузера. Подаренного, кстати, видным чекистом Яковом Сауловичем Аграновым. Придет время, и того тоже расстреляют, даже вместе с женой. 

Годы были воистину сучьи, поэтому впоследствии предать их забвению хотелось многим. Придя к власти, Хрущев сталинское прошлое изрядно разворошил, но факты личного участия в репрессиях, тем не менее, попытался скрыть. По его указанию архивы перетрясли, да так, что пропало многое из того, чего опасался Никита Сергеевич. Прежде всего личных резолюций на расстрельных списках. А их было так много, что до сих пор жуть берет. 

В этих делах Хрущев был очень активен, хотя гнусности те трактовал как большевистскую принципиальность. Время все равно кое-что сохранило. В частности, снимок в мемуарах его зятя Аджубея, на котором первый секретарь Московского горкома партии Хрущев рассказывает коллегам и близким друзьям нечто веселое - второму секретарю горкома Марголину и завотделом Крымскому. 

Вскоре с подачи Никиты Сергеевича их объявят врагами народа и расстреляют, как Агранова, как сотни других на заброшенном полигоне «Коммунарка». Это совсем недалеко от Москвы. 

- У него рыло не в пуху. В перьях! - услышать такое в шестидесятые годы было еще страшновато. Никита Сергеевич уже вовсю сиял цветами радуги с репутацией освободителя страны от сталинского гнета. Подобные высказывания мы слышали, пожалуй, только от Блудника, с которым спорили до пузырей у рта, особенно Корсун, снимавший Хрущева во время его визита к Майстренко. 

Никита Сергеевич покорил тогда всех доступностью. Поговорил даже с каким-то мальчишкой, потрепав его по вихрам. Порадовался, услышав, что тот тоже хочет стать поливальщиком рисовых чеков, как отец. 

Потом Валька послал семье знатного рисовода снимок, где сельский мальчик снят рядом с улыбающимся Никитой Сергеевичем. Это было очень круто. Еще бы, главный человек государства, а такой простой и доступный, по этой причине почти любимый. 

Растроганный отец мальца как-то ввалился в наш подвал с мешком роскошных яблок из «Сада-гиганта» и канистрой алычевого самогона. Что и говорить, мы все были счастливы от наступавшего времени. Оно казалось таким многообещающим, как и речи Никиты Сергеевича о замечательном будущем, в котором всем станет хорошо и весело. 

Весело - да, а вот насчет хорошо я бы воздержался. Вскоре оказался там, куда всегда мечтал попасть, - на студии телевидения и сразу ощутил, что такое «террор среды». Это когда большая часть энергии коллектива направлена на мелкие интриги, доносительство, рабскую покорность, особенно безвестному Василию Ивановичу, отставному партработнику и, на беду, руководителю дела, в котором ровным счетом ничего не смыслил. Тогда это было в порядке вещей. 

ПОСЛЕДНЯЯ ОСЕНЬ ВЕРХОВНОГО 

Я не знал человека менее заблудшего и более бескорыстного, чем Сима Блудник. Мы иногда над ним подсмеивались, особенно над увлеченностью потусторонними образами, но всегда отдавали должное его редкой человеческой порядочности и глубокому знанию всего, что касалось мученической истории Кубани и ее столицы. 

Его отца, актера таировского театра, расстреляли на той же «Коммунарке» почти сразу после рождения сына. Мать с полугодовалым ребенком вернулась к родителям в Краснодар, под надзор НКВД. Дед работал художником в железнодорожном клубе, и Сима всю жизнь прожил на Дубинке, за вокзалом, в небольшом домике, который перешел ему по наследству после смерти родных, память о которых чтил свято. В отличие от нас ходил в церковь, зажигал свечи, оставлял поминальные записки, молился, раздавал нищим рубли, хотя сам, особенно после выгона из театра, нуждался изрядно. 

Продолжение следует

За всеми важными новостями следите в MAX, Telegram, во «ВКонтакте», «Одноклассниках», YouTube и на  Rutube