Путешествие по розовым облакам

Краснодар, 24 декабря – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, являющейся своеобразным продолжением предыдущей, «Наш торопливый век».

Книга увидела свет в 2017 году. Это повествование, исполненное в привычной для автора форме, где личное, связанное с прожитым временем, тесно увязывается с событиями на фоне жизни всего общества, при этом затрагивая самое чувствительное - эпоху разрушения советского строя. Автор не уходит от попыток понять причинность нарастания государственного тектонического разлома, на который пришлась молодость героя этой книги. 

ВЛАДИМИР РУНОВ, писатель, доктор филологических наук, профессор КГИК, кандидат исторических наук, заслуженный работник культуры России, заслуженный журналист Кубани и Адыгеи, Герой Труда Кубани.

Продолжение. Начало в № 40 (441) 

Валька забился в угол кровати, прямо на смятую подушку, подобрав под подбородок ноги, и тупо смотрел в одну точку. 

- Слушай, Вален, - менторски вступил я, - че бы тут ни пели, лучшее лекарство от неразделенной любви - новая любовь. Я на той вечере присмотрел одну барышню, тоже, кстати, из Краснодара. Мишка захохотал. 

- Че ты смеешься? - Корсун зло посмотрел в его сторону. 

- У-у-у, - завыл наш общий друг, - я ее знаю. Стрептоцид на моей башке - просто лютики степные. Но, я думаю, тебе понравится. Как ты, Волоха, считаешь?.. 

- Валь! - заговорил я. - Та барышня тебе подойдет хотя бы потому, что она единственная, кто способен ехать с нами в обратный путь на мотороллере. 

- Тем более в краснознаменной овчине, - Мишка потряс ленкиным тулупом. - Ей, видать, сам Визбор куртец подарил. Японский, по-моему? Сплошные молнии и карманы, хоть сегодня на Эверест. - Значит так! - решительно продолжил он. - Я сейчас пойду разыщу ее. - Кого? - проскрипел Валька. - Ну, подружку твою новую. Она с ранья чаще всего в баре ошивается. Да! Немножко выпивает, но создание прелюбопытное. В училище у нас пробовалась натурщицей, раздевалась, как солдат по сигналу «Отбой». Правда, мечтает о журналистике. Калугин, куратор нашего курса, не захотел брать, объясняя, что она первую и вторую древнейшие профессии быстро объединит. А у него, видите ли, «партейный» билет один. Так что, вести?.. 

- Веди, если хочешь, - неуверенно всхлипнул Корсун. - Только я небрит. -

 И не надо! - воскликнул «Сальвадор». - Она как раз из тех, кому нравятся небритые, лохматые, нечесаные, страдающие по утрам похмельем. Сейчас увидишь! - и он скрылся за дверью.

Минут через десять появился вновь в сопровождении барышни, заставившей Вальку впасть в еще более ступорное состояние. Несмотря на холод, девица была в шортах, майке, при полном отсутствии лифчика и с гигантским начесом на голове, выкрашенным в сине-зеленый цвет. К тому же в эту копну было воткнуто радужное перо неизвестной нам птицы. Как потом объяснила, тайского петуха. Где взяла - не помнит, кто дал - тоже... 

- Этот, что ли? - спросила Мишку и рукой с гигантским перстнем показала на Вальку, который по-прежнему сидел на кровати, хотя обалдев от увиденного, начал уже медленно спускать босые ноги. 

- Да! - подтвердили мы. 

Барышня неопределенно хмыкнула и, подойдя к Вальку почти вплотную, протянув узкую ладонь, замотанную шпагатом, сказала: 

- Ну, давай знакомиться, одинокое чмо! 

- Кто чмо? - еще более опешил Вален. 

- Ну не я же! Ты, конечно! - улыбнулась барышня, обнажив зубы как у кролика, к тому же крашенные охрой. - А я Наташка-замарашка. 

Впоследствии мы часто вспоминали (но так и не вспомнили), кто первым перепасовал ей то «чмо», ибо более подходящей кликухи для нее трудно даже себе представить. Она якобы училась на филолога, но сразу пожаловалась, что ее собираются отчислять за непотребный вид и такое же поведение. К вечеру друг наш ожил, а утром следующего дня, уезжая, мы имели за спиной Валена новую приятельницу, предварительно погасив ее долги в баре. Оказалось, немалые. 

ПОДВАЛ КАК ВЕРШИНА МИРОЗДАНИЯ

Вскоре Валькину лабораторию перевели в просторный подвал в том же здании мединститута, только с отдельным входом. Стало много удобнее. Как-то все начало превращаться в вольнодумствующий клуб по интересам. Прямо с многолюдной улицы Седина заходили разные, как правило, интересные люди, которым на этажах реальной жизни становилось тошновато. Хотелось чего-то нового, искреннего, неожиданного, свободного от скучных партсобраний, где если что случалось, то это суровые персональные дела, когда какого-нибудь бедолагу разбирали на составные части. 

Разные настолько, что подчас оторопь брала - от блистательного профессора стоматологии Александра Ивановича Баронова, двухметрового красавца, до спивающегося актера краевого драмтеатра Серафима Блудника, мрачного философа и такого же поэта, выступавшего в тусовках под псевдонимом Рудольф Апельсино. Он постоянно таскал с собой затертую тетрадь, где вел картотеку Всесвятского кладбища и безуспешно искал могилу историка Фелицына, якобы его предка. 

- Ты зря ухмыляешься! - корил Мишку, который утверждал, что люди, которые шляются по кладбищам, всегда хоть малость, но тронутые. - Потерянные могилы великих - это укор нам, живым. 

Однажды все-таки затащил нас на это Всесвятское, заросшее до степеней глухого таежного ужаса. Странно, за забором гудел центр большого города, а тут зловещая паутина, подчеркнутая вековой замшелостью ржавого железа оград и расколотым мрамором памятников, на которых разобрать что-либо было трудно, чаще невозможно. Продираясь сквозь колючий терновник на каком-то особо буреломном участке, мы наткнулись на плиту, где угадывалась полустертая надпись: «Здесь покоится корнет Кавалергардского полка Дмитрий Александрович Арцыбашев. Родился 22.08.1803 г. - Умер 02.11.1831 г. Мир праху твоему, боевой товарищ» 

- Это могила Димы Арцыбашева, - пояснил Серафим. - Его арестовал прямо на Сенатской площади командир полка граф Апраксин, редкий негодяй, до рези в глазах ненавидевший декабристов. Слава Богу, Диму не повесили, а только заключили в Нарвскую ледяную крепость, со странной формулировкой - «За прикосновение к делу о злоумышленных сообществах». Через полгода этапом отправили в Екатеринодарский тюремный замок, хотя разжалованный в рядовые, он числился за Таманским гарнизоном. На Кубани Дмитрий Арцыбашев прожил пять лет. Но как! Он первым стал писать о казачьей службе, быте и боевых буднях черноморских казаков. Как видите, умер молодым, всего 28 лет. В заключении лекаря написано: «от тропической лихорадки», проще говоря, малярии. Она тут, среди гнилых комариных болот, свирепствовала долго. 

Мы, три балагурных повесы, притихли, а затрушенный Блудник на глазах стал превращаться в яркого Апельсино, с крепким голосом, горящими глазами и фантастической убежденностью, которая искупала все его грехи. 

- Вот еще одна грустная история, - и он показал на неприметную плиту с полустертой надписью: «Генерал Алексеев М. В. 1857-1918». - Но под ней никого нет. И никогда не было. Фальшивка! 

- Что значит - фальшивка?! - спросили мы хором. 

- О, это, братцы, очень любопытная история, - оживился Серафим. - И, к сожалению, как и все кладбищенские артефакты, крайне трагическая. Дело в том, что Михаил Васильевич Алексеев - тот самый, как свидетельствует молва, кто уговорил Николая II отречься от престола. Однако это не совсем так. 

Там, на заброшенном погосте, Серафим нам, трем балбесам, часто пустомелям, вдруг признался, что все его неприятности в театре начались после того, когда он предложил поставить моноспектакль по этой почти забытой истории, которая стала началом всех последующих судорог Российской империи. 

- Это был год полувека Советской власти, и у нас в театре началось восторженное идеологическое безумие: «Человек с ружьем», «Кремлевские куранты», «Железный поток», «Кочубей», «Ленин и печник», «Десять дней, которые потрясли мир». А тут я со своим прожектом, где царь, белые генералы, иуда Керенский и вся прочая антинародная погань. Именно так выразился на художественном совете секретарь парторганизации, назвав меня поганкой на творческом теле театрального коллектива, носящего имя великого пролетарского писателя. 

- Ну а ты? - взъярился наш еще не до конца доделанный «Сальвадор». Красный стрептоцид вдруг перестал поступать в аптеки. Больные жаловались, что после него моча приобретала радикально бордовый цвет. Это пугало: «А если?» Все жутко боялись онкологий. 

- Что я! Плюнул в рожу, после чего и оказался на этом погосте. Слава Богу, только в качестве смотрителя. А ведь история потрясающая, а главное, поучительная, когда путь в ад действительно вымощен благими намерениями. И заметьте, в какой ад! Всем адам ад. 

- Тут ведь, - и он провел рукой по всесвятским буреломам, - почти все его жертвы. Встали бы из могил, вой бы поднялся - святых выноси! Уже позже я и сам много чего разузнал о временах бурного освоения этой заброшенности, огороженной для нынешнего спокойствия горожан глухим забором. 

Более того, в сербском Белграде бродил однажды по Русскому кладбищу, пока не наткнулся на могилу главнокомандующего русской армии Первой мировой войны Михаила Васильевича Алексеева, генерала от инфантерии, начавшего армейский путь юным адъютантом знаменитого Скобелева, того, что спас болгар от турецкого ига, и кончившего земной путь 8 октября 1918 года в Екатеринодаре, охваченном лютым противостоянием Гражданской войны. Именно в столице Сербии стоит сегодня обелиск с одним только словом, выбитым по темному мрамору: «Михаил». 

Однако мало кто знает, что сей Михаил - знаковая персона для нашей мученической истории, убежденный монархист, «слуга царю, отец солдатам», боготворивший императрицу, но когда она спросила, почему командующий противодействует приезду в могилевскую Ставку Григория Распутина, ответил с солдатской прямотой: 

- Я не имею права противиться воле Вашего Величества, но должен доложить, что день приезда сей личности в Могилев станет днем моей отставки. 

Боже, как дорого обходятся России во все времена дикости личных неприязней! Измотанные войной немцы уже были готовы обсуждать условия мирного договора, а поэт Блок восторженно кричит на всех перекрестках: 

Мы на горе всем буржуям 

Мировой пожар раздуем. 

Мировой пожар в крови, 

Господи - благослови!.

. Все как в дурдоме. Алексеев умоляет Николая не покидать Ставку. Больной, с температурой под сорок, едет в царскую резиденцию, бросив на ходу одному из штабных генералов: «На колени встану, умолять буду не уезжать. Это погубит Россию!» И действительно, встает! Царь обещает остаться.

 - Кажется, уговорил! - шепчет обессиленный, в горячечном состоянии падая в постель. К высокой температуре добавляется почечная колика, заработанная еще в Русско-японской войне. Но государь в своей непоследовательности медленно, но верно подводит империю (да и себя тоже) под топор. Через час Алексееву доставили депешу с царским вензелем, где рукой Николая бегло написано: 

- Я все-таки уезжаю. 

Старик (а Алексеев старик, особенно по меркам того времени, ему за шестьдесят) снова собирает силы, меняет влажное исподнее и едет прямо на железнодорожную станцию. Императора, под горло застегнутого на все пуговицы полевой шинели, застает у ступенек блиндированного вагона. Тот, не вступая в полемику, отвечает коротко, но твердо: «Возвращаюсь к семье. Вы командуйте, у вас это лучше получается». 

Морозным утром 28 февраля 1917 года происходит то, чего больше всего боялись, поскольку угрожающие события накручивались как снежный ком. Накануне Кабинет министров во главе с князем Голицыным самораспустился, по сути, разбежался. 

Ставка притихла, и об императоре двое суток ничего не слышно. Знали только, что в домашнем кругу, откуда и пришло известие о болезни дочерей корью. Это вроде и стало поводом для стремительного отъезда. 

Далее мутотень с участием растерянного щуплого человека, которого судьба (в том числе и на его беду) вознесла на трон самой большой империи мира. Поток телеграмм, телефонные звонки - все без ответа. Полная растерянность и, что страшно, в высших эшелонах власти. 

В Царском Селе Николай привычно уединяется с дневником и во второй день весны записывает: 

«Утром пришел Рузский... По его словам, положение в Петрограде такое, что министерство из членов Государственной думы будет бессильно что-либо сделать, ибо с ними борется социал-демократическая партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение... Я решился на этот шаг. Я согласился... Кругом измена, трусость и обман...» 

Вопреки распространенному мнению, не Алексеев подталкивал Николая к роковому шагу. Как раз наоборот. Он только согласился с этим и о телеграммах, писанных самим царем, оповестил армию и флот. Первая была адресована лично ему: 

«Ставка. Начштабверх. 

Во имя блага, спокойствия и спасения горячо любимой Родины я готов отречься от престола в пользу моего сына. Прошу служить ему верно и нелицемерно. Николай» 

Все! Флажок упал. Приговор подписан: себе, сыну, семье, армии, трехсотлетней монархии, православию, да и всей России. 

Алексеев сотворил единственное - поручил подготовить манифест об отречении государя, совсем не предполагая, что в результате многим фигурантам тех событий, в том числе и ему, жить останется недолго. До трагедии в Екатеринбурге меньше полутора лет, а еще через три месяца смерть настигнет и самого командующего. Правда, на другом конце страны, в Екатеринодаре, охваченном сыпнотифозной эпидемией такого масштаба, что трупы умерших сбрасывают прямо в Кубань. 

Тут, кстати, не единственное мистическое совпадение в некой похожести названий городов, разнесенных на тысячи верст. Ничего удивительного - уже все пространство страны покрыто бурым цветом крови. Нарастает самое страшное - невиданная братоубийственная бойня на самой большой территории мира, и будет она идти долго, до полного испепеления, Кубани в первую очередь. 

Продолжение следует