Наш торопливый век

Краснодар, 25 июня – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, посвященной XX веку, которому выпала уникальная роль - соединить второе и третье тысячелетия нашей эры.

Эта книга известного кубанского писателя Владимира Рунова вышла в свет в 2019 году. В ней автор воскрешает события, пожалуй, самого наполненного противоречиями и потому столь сумбурного этапа человеческой истории - XX века. Он пытается осмыслить их, не разделяя на те, которые имели мировое значение, и те, что касались исключительно личной жизни «маленького человека». Во втрой части книги, имеющей подзаголовок «Вечное движение», события минувшего столетия изложены через воспоминания нашего выдающегося земляка, одного из основателей Международной федерации спортивной акробатики Геннадия Казаджиева.

ВЛАДИМИР РУНОВ, писатель, доктор филологических наук, профессор КГИК, кандидат исторических наук, заслуженный работник культуры России, заслуженный журналист Кубани и Адыгеи, Герой Труда Кубани.

Продолжение. Начало в № 35 (384) Спорт - вот, на мой взгляд, отличный инструмент для достижения хороших воспитательных целей. Мне в этом смысле повезло: отец уделял много внимания нашему с братом физическому воспитанию - в раннем возрасте мы имели трехколесный велосипед. Это была большая радость, но велосипед прожил недолго. Под напором неумеренного физического воздействия он однажды развалился, и его железные останки мы еще долго приспосабливали для всяких ребячьих выдумок и забав. На смену велосипеду пришли ходули. Отец сколотил их из досок - огромные, в два моих роста. Это развлечение уже требовало определенного искусства. Во всяком случае сразу на ходулях далеко не пойдешь. Зато какое это было удовольствие - при определенной сноровке мерять саженными шагами улицу. Все заборы тебе сразу по колено, лужи переходишь, не замочив подошв. Помню, пытались мы даже наперегонки бегать на ходулях. Забавное это было зрелище - кто в пыли лежит, кто на заборе завис, а впереди что есть сил ковыляют два-три наиболее упорных пацана. Но какая радость была от победы! Меня она, правда, редко посещала. Я был маленький и, честно говоря, побаивался жестоких развлечений улицы. 

Однако желание часто пересиливало страх. И вот, помню, в школе я был уже в самой гуще игр и слыл за надежного партнера. В то время в моде была такая, с позиции современной педагогики, варварская игра в «отмерного». Несколько мальчишек, согнувшись и крепко обхватив друг друга, становились в ряд. Другая компания разбегалась и прыгала на согнутые спины. Были в этой игре всякие тонкости, суть которых сводилась к тому, чтобы сильные прыгали подольше, а слабые безропотно сносили тяжкие пинки и удары. Часто бывало, что нижним надоедала их незавидная доля, и тогда, предварительно сговорившись, они расступались в момент прыжка наиболее ретивого седока, и тот с грохотом и воплем летел на пол. После этого игра, естественно, заканчивалась потасовкой. Часто поцарапанных забияк под сочувственные взгляды одноклассников вели в учительскую. Там разговор был предельно краток: «Завтра в школу с родителями!» Должен сказать, что в те далекие времена педагогическая наука только укрепляла свои позиции, поэтому родители при подобных приглашениях чаще прибегали к крайним мерам воздействия, после чего и «сильные», и «слабые» неделю ходили смирные и притихшие. 

Но природа брала свое. Даже под страхом отцовского ремня трудно было удержаться, чтобы после школы не лазать по крышам, заборам, чердакам, чужим садам, по макушку насыщаясь шумными детскими развлечениями, в которых природа извечно и мудро расставляла все на свои места: с одной стороны - порванные штаны и разбитые коленки, с другой - святой родительский гнев и длинные нравоучения бабушек и дедушек. 

МИР ПОЭЗИИ, МИР КРАСОТЫ 

Наш дом находился на углу улиц Северной и Коммунаров. Сейчас это центр города, а тогда - далекая окраина. Тротуар был поднят почти на метр над проезжей частью, которая во время дождя до краев заливалась водой и превращалась в довольно глубокий мутный ручей. С утра до вечера здесь стоял отчаянный гомон. Ребята из близлежащих дворов тащили корыта, доски, старые калитки. Весь этот флот спускался на воду и воинственно бороздил ближайшие лужи. Иногда, вооруженные грудами подгнивших помидоров, мы совершали рейды в соседние переулки, где нас встречал плотный «огонь» соперников. Обе стороны при удачных попаданиях шумно веселились. Грязные, мокрые, но до предела довольные, мы возвращались к «родным берегам», и тут с отчаянных «пиратов» тихо сползала лихость. Перед родителями мы представали в таком кошмарном виде, что даже у самых терпеливых отцов рука немедленно тянулась к ремню. 

Но забавы эти были в ходу, пока мы учились в так называемой маленькой школе. Дело в том, что рядом с нашим домом было две школы - «нулевка», где ребята учились первые четыре года, и средняя, или, как называли ее чаще, - большая. Если «маленькая» школа запомнилась всеобщим озорством и всякими детскими проделками, то «большая» - решительным наступлением на наши проказы воспитателей. Здесь нас сразу взяли в довольно крепкие руки. 

Многие поколения краснодарских школьников хорошо помнят учителя русского языка и литературы школы № 30 Семена Соломоновича Шишмана. Я тоже с теплотой и благодарностью храню в своем сердце память об этом добром человеке и талантливом педагоге. Он многое сделал, чтобы привить нам любовь к простой и великой красоте русского языка, помог проникнуть в сокровищницу литературы, научил нас отличать настоящую литературную драгоценность от сиюминутных модных поделок. 

В ожидании его урока класс всегда замирал, предчувствуя что-то необыкновенное. Шишман распахивал дверь, обводил нас быстрым, чуть насмешливым взглядом и вдруг без всякого вступления начинал декламировать: 

Отделкой золотой блистает мой кинжал: 

Клинок надежный, без порока; 

Булат его хранит таинственный закал, 

Наследье бранного востока... 

Откинув голову, он словно упивался колдовской мелодией слов. Громким и чистым голосом, чуть нараспев, читал торжественные и прекрасные строфы: 

Бывало, мерный звук твоих могучих слов 

Воспламенял бойца для битвы, 

Он нужен был толпе, как чаша для пиров, 

Как фимиам в часы молитвы… 

Мы стояли молча, боясь скрипом парт нарушить эту необыкновенную атмосферу, в которой завораживающе рокотал лишь голос учителя. Шишман заканчивал столь же неожиданно, как начинал: 

- Ну-с, садитесь! Садитесь и думайте, кому принадлежат сии волшебные строки. Скажу только, что родиться они могли лишь силой подлинного гения, - и Семен Соломонович вновь обводил нас хитровато-насмешливым взглядом. Лишь мгновение класс сидел, погрузившись в размышление. Затем кто-то из среднего ряда робко предполагал: 

- Это, кажется, Лермонтов… 

- Как вы сказали? - глаза Шишмана загорались неподдельным гневом. - «Кажется, Лермонтов»? Я прошу вас, дада, всех вас - никогда больше не прибегайте к подобному словосочетанию. Лучше промолчать, чем сказать так о великом национальном поэте России. Сегодня мы будем говорить о его замечательном творчестве и трагической судьбе... 

Конечно, после такого вступления мы затаив дыхание буквально ловили каждое слово учителя. 

Другой страстью нашего словесника был театр. Шишман мог часами говорить о корифеях русской сцены - Москвине, Шаляпине, Ермоловой, Комиссаржевской, Станиславском. Не менее двух раз в месяц Семен Соломонович водил нас в городской драматический театр. Спектакли выбирал сам. В основном это были сценические произведения А. Н. Островского, Л. Н. Толстого, А. П. Чехова, А. М. Горького. 

Часто перед посещением театра мы читали пьесу в лицах, причем Шишман требовал, чтобы каждый исполнял свою роль максимально выразительно. Случались на этой почве и конфликты. Как-то одна из наших одноклассниц, слывшая первой красавицей школы, с обидой заявила нашему учителю: 

- Вот на улице, Семен Соломонович, на меня все оглядываются, а вы мне поручаете играть только маленькие роли. Почему? Ведь актриса должна быть красивой. 

- Правильно! - сказал учитель. - Актриса должна быть красивой. Но это совсем не та красота, о которой ты думаешь, Наташа. Ты говоришь о красоте внешней. Такую красоту может изготовить парикмахер или галантерейщик. Правда, она может броситься в глаза, но человек оглянулся и тут же забыл. А вот настоящая, подлинная красота незабываема. Это прежде всего красота внутреннего содержания, то, что мы называем одухотворенностью. Великая русская актриса Мария Николаевна Ермолова с обывательской точки зрения была женщиной непримечательной, и думаю, что случайные прохожие оглядывались на нее значительно реже, чем на тебя, Наташа. Зато когда она выходила на сцену, то на взлете своего таланта была столь прекрасна, что никакая раскрасавица не удостаивалась таких знаков внимания и такого обожания публики, какое выпадало на долю этой замечательной и подлинно красивой женщины. 

Много лет позже я понял, что в нас, подростках из простых семей городской рабочей окраины, Шишман пытался зажечь огонек творчества, без которого, как известно, любая жизнь пуста. Будучи сам человеком ищущим и творческим, он хотел расшевелить наше воображение, заставить посмотреть на обычное и повседневное взглядом восхищенного откровения, он хотел, чтобы наши души открылись для прекрасного. Удалось ему это или нет? Я думаю, да. Наш класс не просто хорошо знал литературу - мы любили ее, нам были близки и дороги герои произведений Пушкина и Лермонтова, Гоголя и Тургенева, Толстого и Горького. А человек, прикоснувшись сердцем к этим духовным ценностям, не только строже осмысливает свое место и предназначение в жизни, но и видит в обычном прекрасное, в повседневном - поучительное. 

Спорт и творчество - понятия неразделимые. Вот почему наибольших спортивных успехов достигали люди богатые духовно, внутренний мир которых не замыкался среди голов, очков и секунд. Вот, к примеру, Юрий Власов. Выдающийся штангист, герой Римской Олимпиады, первым в мире вскинувший над головой вес больше 200 кг, он, оставив спорт, стал хорошим писателем. Геннадий Шатков - боксер, чемпион Олимпиады в Мельбурне, про удар которого соперники говорили, что его сначала чувствуешь, а потом видишь, - сегодня проректор Ленинградского университета. Доктором медицинских наук, профессором стал другой выдающийся штангист - Аркадий Воробьев. В прекрасного художника вырос олимпийский чемпион гребец Юрий Тюкалов, известным фотокорреспондентом стал легендарный Алексей Хомич. Список этот можно было продолжать и продолжать. 

Однако богатство духовного мира крупных спортсменов проявляется не только в их внеспортивных делах. Оно прежде всего выделяет их как выдающихся людей на спортивных аренах. Я множество раз имел возможность убедиться в этом. Иная акробатическая комбинация поражает обилием сложных элементов, связок, поддержек - все идет, как говорится, на уровне «ультраси», а в общем выступление мало кого трогает. Так происходит потому, что нет в комбинации внутреннего содержания, мысли, а раз этого нет, то молчат и чувства. Я помню, как потрясла всех на Олимпийских играх в Мехико гимнастка Наташа Кучинская. Она поразила болельщиков вовсе не сложностью элементов (хотя они и были трудные), а тем удивительным внутренним обаянием, которое все вокруг зажигало светлой радостью сопричастности. А знаменитое танго фигуристов Людмилы Пахомовой и Александра Горшкова! Миллионам зрителей оно было известно до мельчайших подробностей, но всякий раз, когда раздавались первые аккорды «Кумпарситы», публика замирала в предчувствии не только восторженных мгновений, столь знакомых, но и в ожидании новых открытий и ярких красок, на которые щедр только многогранный талант.

Все это я понял, когда сам стал тренером, воспитателем, много раз с благодарностью вспоминал Семена Соломоновича Шишмана, который щедрой рукой сыпал в наши детские души зерна прекрасного и никогда никого не делил на способных и неспособных, не пытался по школярскому усердию предсказать будущее своих учеников, хотя именно в те годы закладывалось наше будущее, в том числе и профессия, во всяком случае у меня. 

ПЕРВЫЙ УЧИТЕЛЬ 

На одной из азартных школьных перемен, когда трудно было понять, кто за кем гоняется, по двору пронеслось: 

- Пацаны, новый учитель физкультуры пришел! 

В нашу сторону молча и с любопытством смотрел широкоплечий, плотный человек. 

До этого уроки физкультуры проходили в школе не очень интересно. В зависимости от погоды нас выводили во двор или в коридор, где мы выстраивались в шеренгу и по очереди прыгали через обычное бревно. Это было довольно унылое занятие, и поэтому мы компенсировали его шалостями, всякого рода проделками, а по возможности вообще отлынивали от уроков. 

Поэтому мы тоже с немалым интересом рассматривали нового преподавателя. Он улыбнулся и сказал: 

- Вижу, физкультуру вы любите - это хорошо. Но зачем друг на друге майки рвать? 

Вот так мы и познакомились с Алексеем Михайловичем Федишиным, моим первым учителем, человеком, от которого и начинается отсчет моей спортивной биографии. Вскоре мы знали, что Алексей Михайлович недавно вернулся из рядов РККА, служил пограничником и лично задержал трех нарушителей. 

За подлинность этой цифры поручиться было трудно - такова была ребячья легенда. А ведь она, как правило, награждает своих кумиров качествами превосходными. Но, во всяком случае, поверить в нее было можно, поскольку Алексей Михайлович однажды совершенно запросто скрутил нескольких хулиганов, в считанные секунды превратив их из рыкающих львов в плачущих котят. Надо ли говорить, как вырос авторитет Алексея Михайловича в наших глазах после этого случая. Но обычно это был добрый, веселый и увлеченный своим делом человек. 

Продолжение следует