Краснодар, 18 декабря – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, посвященной XX веку, которому выпала уникальная роль - соединить второе и третье тысячелетия нашей эры.
Эта книга известного кубанского писателя Владимира Рунова вышла в свет в 2019 году. В ней автор воскрешает события, пожалуй, самого наполненного противоречиями и потому столь сумбурного этапа человеческой истории - XX века. Он пытается осмыслить их, не разделяя на те, которые имели мировое значение, и те, что касались исключительно личной жизни «маленького человека». Поэтому национальные лидеры и простые рабочие здесь изображены с одинаковой честностью и правдивостью. Из череды их судеб и складывается общее течение торопливого века.
ВЛАДИМИР РУНОВ, писатель, доктор филологических наук, профессор КГИК, кандидат исторических наук, заслуженный работник культуры России, заслуженный журналист Кубани и Адыгеи, Герой Труда Кубани.
Продолжение. Начало в №35 (384)
Начав войну в 1942 году (до этого был атташе в Китае), Чуйков ярко проявил себя в Сталинградском сражении, но за шумность и ершистость его не любил Жуков, а в семидесятые годы между двумя полководцами вообще разгорелся нешуточный скандал, когда Чуйков публично высказался, что войну можно было победно завершить в феврале 1945 года, но Верховное командование неоправданно растянуло боевые действия. Это заявление привело Жукова в состояние крайнего гнева, хотя гневаться ему из глухой отставки было очень трудно. Слова из песни не выкинуть, Василий Иванович был всегда в большой чести у членов Политбюро. При каждом удобном случае его щедро отмечали (в отличие от Шумилова), награждали, громко по его поводу славословили. В итоге, скончавшись в возрасте восьмидесяти лет, он имел, в отличие от Шумилова, орденскую планку в три раза шире, с двумя золотыми звездами и девятью орденами Ленина (больше всех из военных). Примирила их навечно святая земля Мамаева кургана, где оба сталинградских командующих похоронены рядом с бесконечными солдатскими могилами.
В конце семидесятых годов я учился в Ленинграде на курсах телевизионных журналистов. Тогда по всей стране гремела слава местной молодежной редакции «Горизонт», которую возглавляли Галина Позднякова и Виталий Вишневский, впоследствии мой добрый друг и отец-основатель «Взгляда». Нас, слушателей, редакторов молодежного вещания, было немного, около двадцати, но зато со всей страны, от Туркмении до Прибалтики. Курсы воистину оказались пиром творчества и торжеством профессии. Перед нами, молодыми людьми с периферии, только начинающими свой путь на телевидении, выступали люди, составлявшие гордость отечественной культуры - режиссеры Товстоногов, Карасик, ученый Никита Толстой, актеры Стржельчик, Луспекаев... «Горизонт» пользовался огромным авторитетом, поэтому на приглашение Поздняковой все откликались охотно и с желанием.
Однажды на лекцию пришел очень известный в то время писатель Борис Полевой. Он приехал в Ленинград по делам журнала «Юность», в котором работал главным редактором, но больше был известен как автор книг о войне, прежде всего хрестоматийной «Повести о настоящем человеке». Молодежь тогда была эрудированна, начитанна, а журналисты тем более, поэтому Бориса Николаевича засыпали вопросами, главным образом - о Нюрнбергском процессе, на котором Полевой присутствовал как корреспондент газеты «Правда».
Несмотря на обласканность властями (он был и лауреат, и Герой, и депутат, и влиятельный борец за мир во всем мире), Борис Николаевич оказался человеком простым в общении, весьма откровенным в суждениях, а главное, чрезвычайно интересным рассказчиком. Он, в частности, поведал нам, как один из основных обвиняемых, заместитель Гитлера по партии Рудольф Гесс, симулировал на Нюрнбергском процессе две болезни - душевную и желудка. Он не отвечал на вопросы, тупо глядел в угол, время от времени хватаясь за живот, с мучительной гримасой сгибаясь в три погибели. Ну, с душевной болезнью психиатры вскоре разобрались и справились, да и Гессу, видать, надоело валять дурака, а вот с желудочными проблемами дело оказалось много серьезнее. Консилиум врачей, в том числе и советских, установил, что у Гесса неоперабельный рак и наверняка больше года он не протянет.
- Правда, мы были уверены, что конец его произойдет несколько раньше, и не на больничной койке, а на виселице, - рассказывал Полевой. Однако произошло то, чего меньше всего ожидали: трибунал приговорил вице-фюрера к пожизненному заключению в западноберлинской тюрьме Шпандау. Веселый, ироничный, прекрасно выглядевший Борис Николаевич еще и посмеялся с нами - к моменту нашей встречи уже отошел в лучший мир весь состав международного трибунала, равно как и врачебного консилиума, не то погиб, не то покончил с собой американский сержант Джон Вуд, вешавший нацистских преступников, а неоперабельный Гесс продолжал тянуть срок. Через десяток лет скончался и сам Полевой, а Гесс по-прежнему оставался в тюрьме, но уже в одиночестве, так как сокамерников давно выпустили, некоторые из них успели даже умереть на свободе.
Генерал Дорофеев, бывший командир Майкопской дивизии, командовал когда-то Бранденбургской бригадой; одна из его рот по очереди с американцами, англичанами и французами несла караул в замке Шпандау. Гесс оказался не только самым долговременным узником в мире (представьте себе, почти полвека отсидеть), но и самым дорогостоящим - один на всю тюрьму, рассчитанную на шесть сотен заключенных. Четыре державы, бывшие союзники по антигитлеровской коалиции, содержали свои комендатуры, охраняя Гесса, который, как привидение, слонялся по гулким коридорам одного из самых мрачных узилищ, где тысячи людей распрощались с жизнью. Так и впрямь сойдешь с ума, но Гесс оказался на редкость психологически устойчивым типом.
- Давайте отпустим его к чертовой матери! - предлагали американцы. - Надоело! Кто знал, что он будет жить так долго?
- Он стоит нам почти четверть тюремного бюджета! - стонали расчетливые англичане.
- Мы же предлагали его повесить еще в сорок пятом! - укоряли французы.
- Нет! - упорно твердила Москва. - Пусть сидит! - и демонстративно обмундировывала свой конвой в лучшую офицерскую диагональ и генеральский сапожный хром. На смену нашего караула, проходившую под грохот барабанов и военного оркестра, со всех улиц сбегались молодые грудастые немки. Ребята были - глаз не оторвешь! Рослые красавцы, специально отобранные, словно в кремлевскую охрану. А многотрубный оркестр так мощно гремел и сверкал медью, что старые вояки вермахта вытягивались во фрунт.
Наконец потерявший всякую надежду и интерес к дальнейшему существованию девяностотрехлетний Гесс принял сам решение и ухитрился во время прогулки повеситься на электрическом шнуре в садовом домике.
- Слава богу, случилось не при нашей смене, - рассказывал мне Дорофеев, - по-моему, французы прохлопали... Может, просто махнули рукой - делай, как знаешь!.. А старичок, однако, был прелюбопытный. В шашки любил играть. Мы, бывало, с ним не одну партию с азартом гоняли. Как ребенок радовался, когда выигрывал, аж подпрыгивал...
После Гесса историческую тюрьму Шпандау снесли сразу. Современные немцы не любят, когда им напоминают о фашизме. Но мои рассуждения в данном случае больше к вопросу о точности врачебных диагнозов.
Мы Полевого тогда долго не отпускали, и разговор продолжался еще в коридоре, где я решился спросить его о Шумилове, которого Борис Николаевич неплохо знал.
- Я не думаю, что Шумилов по своей воле радушно привечал Паулюса, - ответил писатель.
- Скорее, в этом заключался расчет на немедленную капитуляцию. Нам она была нужна как воздух. Паулюса пленить-то пленили, а в «котле» оставались десятки тысяч хорошо вооруженных солдат, самоотверженных, преданных приказу Гитлера и готовых стоять до конца, тем более геббельсовская пропаганда всегда трактовала образ Паулюса как великомученика, несмотря на плен. «Котел» сковывал десятки наших соединений, остро необходимых на других фронтах, - прежде всего на Украине и Кубани, где продолжались тяжелые бои, разгоралось кубанское воздушное сражение, приближалась Курская битва. Так что каждый день блокирования немцев под Сталинградом был очень дорог. А поскольку Шумилов Паулюса не убедил, то и в зачет ему это не пошло, а недруги еще и злословили.
- А Михаил Семенович человек был по природе добрый, да и полководец успешный. Может быть, со своим офицерским рыцарством слегка перегнул, - добавил Полевой. - Что ему при случае и припомнили...
- Вы Паулюса видели? - спросил кто-то.
- Видел и даже слушал его показания в Нюрнберге. Кстати, любопытная история, как это произошло, - Борису Николаевичу явно нравились заинтересованность и осведомленность уже нового, послевоенного поколения. - Гитлеровское правительство ведь все сделало, чтобы скрыть от немцев факт пленения Паулюса, первым сложившего свой маршальский жезл к ногам Красной Армии. Но разгром его армии скрыть было невозможно. В Германии объявили трехдневный траур, гудели церковные колокола, приспустили флаги, надели на рукава повязки. Народ известили, что Паулюс погиб с автоматом в руках. В его честь была устроена пышная панихида. Весь наличный генералитет был на траурной мессе, Гитлер возложил на пустой гроб высшую награду - рыцарский крест с бриллиантами.
- В Нюрнберге я понял, - продолжал Полевой, - что большинство подсудимых, не говоря уже о рядовых немцах, не знают, что Паулюс жив, считая слухи об этом обычной сталинской пропагандой. Когда на процессе началось исследование документов, связанных с подготовкой плана «Барбаросса», к которому Паулюс имел прямое отношение, главный советский обвинитель Роман Андреевич Руденко попросил суд приобщить к делу аффидевит, то есть письменные показания фельдмаршала Паулюса, бывшего в период подготовки к войне с СССР заместителем начальника генерального штаба. Не успел Роман Андреевич, как говорится, рот закрыть, как к трибуне кинулись Штаммер и Зейдль, адвокаты Геринга и Гесса, и, мешая друг другу, потребовали показания не приобщать, поскольку, по их мнению, это фальшивки, а вызвать на процесс самого Паулюса.
- Если он жив, конечно! - заметил ехидный Зейдль. Зал загудел, ожидался невиданный скандал. Если даже Паулюс жив, то потребуется не один день, чтобы доставить его в Германию, но большинство участников, даже наши зарубежные коллеги, считали, что он мертв. Этот ход защиты выглядел, как убийственный. Геринг ухмылялся во всю свою свиную харю. Я хорошо видел - Зейдлю и Штаммеру коллеги пожимали руки, одобрительно трясли мантиями. Судьи коротко посовещались, и председательствующий, лорд Лоуренс, обратился к Руденко:
- Как смотрит генерал на ходатайство защиты?
Наступила воистину гробовая тишина... Роман Андреевич с минуту раздумывал.
- Уже потом я понял, - рассказывал Полевой, - что был разработан четкий план действий, и пауза, которую Руденко выдержал в лучших традициях русского театрального искусства, повергла противников в психологический, скорее даже, психический шок.
- Ваша честь! - сказал обвинитель спокойно и даже буднично. - Советское обвинение не возражает.
- Тишина гробовая, слышно, как тикают часы у моего соседа, художника Николая Жукова, - продолжал Полевой. - Он спешил в угольных рисунках запечатлеть ход истории.
- Сколько времени потребуется для доставки вашего свидетеля? - спросил Лоуренс.
- Я думаю, - снова небольшая пауза, - минут пять, не больше, - еще более невыразительно ответил Руденко.
- Боже, что тут началось! - Полевой даже всплеснул руками. Воспоминания оживили его. - На процессе существовало правило: если ожидалось что-то интересное, по всему дворцу юстиции звучали три громких звонка. А тут звонок затрещал беспрерывно. Из холлов, залов, столовых, баров в зал ринулись люди. Наш брат-журналист, часто коротавший время у стойки, за выпивкой, ломился, чуть не сметая охрану. Дюжие военные полицейские решительно наводили порядок, взяв возбужденных подсудимых в плотное кольцо. С балконов люди свисали гроздьями. Вот это была настоящая, стопроцентная сенсация! Я таких больше, пожалуй, и не видел... - сказал в завершение Полевой.
Лорд Джефри Лоуренс, очевидно, тоже владел системой Станиславского. Опустив на кончик длинного британского носа очки, он внимательно оглядел переполненный зал, потом не спеша стянул со сверкающей лысины пластмассовые наушники... и объявил перерыв.
Естественно, никто никуда не ушел. За дверями толпились малорасторопные неудачники, готовые тотчас занять освободившееся место. Вывели из зала только обвиняемых: так положено по регламенту. Минуты в таких ситуациях тянутся часами.
Наконец сквозь резную дубовую дверь появляются судьи. Сегодня немногие помнят, кто выносил юридический приговор фашизму. Их было четверо - по одному от каждой союзнической страны. Сразу за Лоуренсом следует высокий поджарый американец Френсис Биддл, потом француз, крупный, похожий на старого моржа Доннедье де Вабр, замыкает шествие всегда невозмутимый, сверкающий хрустальным пенсне генерал Иона Никитченко, единственный в военной форме, а не в судейской мантии.
Лоуренс снова долго опоясывает лысину наушниками, приспосабливает на нос очки и только после этого обращается к судебному приставу:
- Введите свидетеля Паулюса!
И вот в проходе появляется высокий подтянутый человек в цивильном костюме, с бледным сосредоточенным лицом. В свете киноюпитеров хорошо видно, как играют желваки на впалых щеках, хотя он старается сохранять спокойствие. Паулюсу сорок шесть лет, за спиной - три года плена. Отвечает на вопросы лаконично и четко, твердо отделяя каждое слово и фразу:
«Да, лично принимал участие в разработке плана нападения на СССР. Согласен, Ваша честь, именно нападения, поскольку план разрабатывали за год до начала войны. Первоочередная задача? Захват Москвы, Ленинграда, Украины. Следующий этап - Северный Кавказ с продовольственными ресурсами и нефтяными источниками. Какова главная стратегическая цель? Выход на линию Архангельск - Астрахань и закрепление вдоль нее». Паулюс смотрит в сторону Риббентропа и вспоминает, что в дни, когда тот подписывал в Москве пакт о ненападении, в генеральном штабе проводились военные игры для высшего состава вермахта по директиве «Барбаросса», тогда уже фактически утвержденной фюрером. Руководил штабными играми генерал-полковник Гальдер. Огромная карта Советского Союза была расстелена прямо на полу, и генеральские сапоги уже тогда топтали советские города.
- Политические цели плана «Барбаросса»? - спросил Никитченко.
- Уничтожение СССР как государства, - коротко ответил Паулюс.
В полном человеческом безмолвии гудели десятки кинокамер, щелкали вспышки стационарных фотоаппаратов. Все обращено во внимание. Подсудимые скрежещут зубами: «И это германский фельдмаршал?!»
Защита быстро перестраивается, и, как только Паулюс закончил, к трибуне летит, размахивая мантией, как ворона крыльями, маленький носатый Зейдль.
- Кого из подсудимых вы назвали бы главным виновником развязывания войны? - спрашивает он.
Расчет прост. Крохотный, но очень злой человечек предполагает, что перед лицом своих бывших начальников Паулюс стушуется, попытается уйти от прямого ответа, и тогда можно будет на него наброситься, пользуясь всем арсеналом юридической казуистики, на что Зейдль, надо сказать, был великий мастер. Но фельдмаршал медленно ведет взглядом по рядам сообщников и четко называет:
- Из присутствующих - Герман Геринг, Вильгельм Кейтель, Альфред Йодль...
- Правда ли, что вы преподаете в военной академии имени Фрунзе и обучаете высших офицеров неприятельской армии? - звучит из глубины адвокатского «гнездовья». Паулюс впервые изобразил нечто похожее на улыбку:
- Это ложь! Результаты войны таковы, что меня не пригласили бы преподавать даже в школу красных унтер-офицеров...
- Свидетель может покинуть зал суда, - объявляет наконец председательствующий.
И опять суматоха, давка в дверях с растерянными от напора часовыми. Сотни ног дробно стучат по лестницам. Быстрее-быстрее в телеграфный зал! Через несколько минут по всему миру понесется весть, выстреленная журналистским дулом:
- Немецкий фельдмаршал нанес удар по своим бывшим коллегам, равный сталинградскому!
Полевой рассказывал, что вечером того дня он пытался встретиться с Паулюсом. Неугомонный репортер всегда жил в солидном писателе. Он разузнал, где поселили фельдмаршала, нашел в отеле его номер, но ни корреспондентское удостоверение «Правды», главной газеты страны, казалось, открывавшее любые двери, ни полковничьи погоны, ни писательская слава не подействовали. Сопровождавший или охранявший Паулюса офицер, тоже полковник, был непреклонен и последним аргументом добил Бориса Николаевича.
- Ну, представь себя в подобных обстоятельствах. Приехали жена, сын. Он не видел их целую вечность. Еще неизвестно, когда увидит снова, да и увидит ли... - позволил себе небольшую откровенность сопровождавший и оказался прав.
Продолжение следует...
За главными новостями следите на наших страницах во «ВКонтакте» и Facebook
За всеми важными новостями следите в MAX, Telegram, во «ВКонтакте», «Одноклассниках», YouTube и на Rutube
