Краснодар, 11 декабря – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, посвященной XX веку, которому выпала уникальная роль - соединить второе и третье тысячелетия нашей эры.
Эта книга известного кубанского писателя Владимира Рунова вышла в свет в 2019 году. В ней автор воскрешает события, пожалуй, самого наполненного противоречиями и потому столь сумбурного этапа человеческой истории - XX века. Он пытается осмыслить их, не разделяя на те, которые имели мировое значение, и те, что касались исключительно личной жизни «маленького человека». Поэтому национальные лидеры и простые рабочие здесь изображены с одинаковой честностью и правдивостью. Из череды их судеб и складывается общее течение торопливого века.
ВЛАДИМИР РУНОВ, писатель, доктор филологических наук, профессор КГИК, кандидат исторических наук, заслуженный работник культуры России, заслуженный журналист Кубани и Адыгеи, Герой Труда Кубани.
Продолжение. Начало в №35 (384)
Венчание было тайным, ибо родственники только на этих условиях согласились отдать юную Олесю в руки красноармейского врача, высокого красавца с белоснежной улыбкой, которой он покорил богатую Олесину родню.
- Надо как-то отмстить неразумным хазарам за Кисулю, - скрипела Булда, больше обращаясь ко мне. - Давай, думай, исчадие ада.
Так меня назвала новая учительница литературы, невестка директрисы Павла Игнатьевна Струве, рослая дама выставочной внешности, с высокой прической и трубным голосом судебного заседателя.
Мыслили вместе, но окончательное решение подсказало намерение о проведении на базе нашего класса открытого урока по литературе для славистов средних школ Хабаровского отделения Дальневосточной железной дороги. Наша школа, что находилась недалеко от вокзала по улице Серышева, была железнодорожной и слыла образцовой, хотя оставим это без комментариев...
- Ну, черти, держитесь! - сжала совсем не девичьи кулаки спортивная Булда, к тому же метавшая в сборной края еще и диск.
- А ты, лицедей... - это уже мне. - Смотри, не подведи! Дело в том, что в тех замыслах мне отводилась ключевая роль.
Хочу подчеркнуть, что в советской педагогике не было более «очковтирательных» мероприятий, чем практика открытых уроков, где, кроме профильных педагогов, присутствуют еще и разного рода чиновницы из управленческих органов (в нашем случае - из Дорпрофсожа), увесистые дамы со строго поджатыми и густо накршенными губами, имеющие право на выводы.
Их откровенно побаивалась и директор школы, накануне несколько раз собирала наш, в данном случае - базовый, класс, инструктировала, как надо быть одетыми, как сидеть, как отвечать, как улыбаться, а самое главное - как читать отрывки литературных произведений.
Поскольку педагоги опасались забывчивости (волнение, естественно, предполагалось), не без скрипа, но первым определили меня, по общему мнению, обладавшего единственным достоинством - хорошей памятью.
Урок начался с официальных процедур: представлений начальниц, озвучивания целей и задач, короткой информации о значении литературы и искусства в деле воспитания подрастающего поколения, то есть нас.
- А сейчас, уважаемые коллеги, ученик 9-го класса «Ц» Владимир Рунов прочтет отрывок из произведения великого русского писателя Ивана Сергеевича Тургенева «Бежин луг».
Я вышел к доске и, шмыгнув носом, произнес: - Иван Тургенев, - пауза. - «Муму», - и, опережая возможные возражения, начал громко и выразительно читать:
- ...Герасим шел не торопясь и не спускал Муму с веревочки...
У Павлы округлились глаза, но возражать она не решилась, поскольку гостевые дамы, видимо, «Бежин луг» приняли за простительную оговорку и, напустив на лицо благость, приготовились слушать, тем более мальчик с белым воротничком на вельветовой курточке (то есть я) производил вполне благополучное впечатление.
-...Дойдя до угла улицы, он остановился, как бы в раздумье, и вдруг быстрыми шагами отправился к Крымскому броду. На дороге зашел на двор дома, к которому пристроился флигель, и вынес оттуда два кирпича под мышкой. От Крымского брода он повернул по берегу, дошел до одного места, где стояли две лодочки с веслами, привязанными к колышкам (он уже заметил их прежде), и вскочил в одну из них вместе с Муму... - голос мой начал дрожать, словно в ожидании чего главного и явно горестного: - Хромой старикашка вышел из-за шалаша, поставленного в углу огорода, и закричал на него. Но Герасим только закивал головой и так сильно принялся грести, хотя и против течения руки, что в одно мгновение умчался сажень на сто.
На этом месте, громко всхлипнув, я неожиданно замолчал. В классе колом встала такая тишина, что было слышно, как где-то между оконных рам бьется большущая сизая муха... Вообще, по нашим зловещим задумкам, я обязан на каком-нибудь особливо жалостливом эпизоде начать плакать, лучше навзрыд, еще лучше с подвывом, изображая битую бродячую собаку.
Звуковой протест должен был подхватить весь девятый «Ц» и с нарастанием выть так, чтобы «дорпрофсожевские барышни», толкаясь и падая, сломя головы побежали прочь.
Когда репетировали, получалось очень многообещающе. Девятый «Ц» жаждал невиданного скандала...
Но вместо того, чтобы выть с нарастанием, я вдруг почувствовал некое совсем незнакомое мне чувство смятения, невероятной остроты сострадания к огромному глухонемому мужчине и маленькой беспомощной собачке, приготовленной к закланию. Что-то совсем непривычное охватило меня изнутри, ватным кляпом пытаясь заткнуть глотку...
Сквозь горловые хрипы, тяжко дыша, я стал преодолевать текст, с трудом вспоминая, о чем же там дальше идет речь. И, закрыв глаза, вспомнил, заговорив совсем не своим, взволнованным голосом:
- ...Наконец Герасим выпрямился, поспешно, с каким-то болезненным озлоблением на лице окутал веревкой взятые им кирпичи, приделал петлю, надел ее на шею Муму, поднял ее над рекой, в последний раз посмотрел на нее.
Я вбивал тургеневскую прозу в густеющее пространство, наполненное уже не моими одноклассниками, веселыми балбесами, а совсем незнакомыми мне людьми, с напряженными лицами, прикушенными губами, глазами, блестящими от слез... Тетки из Дорпрофсожа вообще откровенно плакали...
- ...Она доверчиво и без страха поглядывала на него, слегка махала хвостиком. Он отвернулся, зажмурился и разжал руки... Герасим ничего не слыхал, - крепчал мой дрогнувший голос, - ни быстрого визга падающей Муму, ни тяжкого всплеска воды, для него самый шумный день был безмолвен и беззвучен, как ни одна самая тихая ночь не беззвучна для нас, и, когда он снова раскрыл глаза, по-прежнему спешили по реке, как бы гоняли друг за дружкой, маленькие волны, по-прежнему поплескивали они о бока лодки, и только далеко позади к берегу разбегались какие-то широкие круги...
Увы, но это был мой первый и, к сожалению, последний актерский успех. После недолгой паузы, выраженной в провальной тишине, вдруг раздался звуковой взрыв. Друзья по парте, не обращая никакого внимания на теток, подскочили и стали восторженно орать, как могут орать люди, только-только переступившие порог беззаботного шестнадцатилетия. Когда ор немного стих, к доске подошла главная тетя из комиссии, обняла меня и спросила, как зовут.
- Это Володя Рунов, - ответила директриса, сжимая в руке мокрый платок, и через паузу вдруг добавила: - Тот самый.
- Сын Виктора Ильича? - спросила тетя.
- Да, - ответил я уже сам.
- Обязательно передам ему, - заговорила она теплым голосом, - что у него талантливый сын. Спасибо тебе, дружок! И большое спасибо Олесе Ромуальдовне. Я чувствую в тебе ее руку. Я ведь сама у нее училась, - и через задумчивую паузу с улыбкой добавила: - Двадцать лет назад. Жаль, что ее сегодня здесь нет.
И выразительно посмотрела в сторону директрисы - тоже с покрасневшим носом.
Вечером, когда с Булдой и компанией мы курили на пустыре, она вдруг, внимательно посмотрев в мою сторону, сказала:
- А ты, пацан, другой!..
- Исчадие! - засмеялся Петька Фабер.
- Хуже! - вдруг промолвила рослая Нинка, свободно вышибавшая ударом о пятку пробку из любой бутылки портвейна. Увы, но мы этим уже тоже баловались.
«МЕРТВАЯ ГОЛОВА» В РУССКИХ ЛЕСАХ
14 июля 1944 года в Москве произошло событие, получившее во всем мире большой резонанс. К этому времени многим стало понятно, что Гитлер войну проиграл не только в военном и политическом, но и в психологическом отношении. Сталин, потерявший на фронтах уже несколько миллионов своих солдат - в боях и в плену, сделал ответный и довольно сильный пропагандистский ход. Он приказал провести через центр столицы плененных врагов.
- Числом поболе! - добавил вождь. - Чтобы все видели и знали.
Их свезли в Москву более шестидесяти тысяч, вначале до отказа заполнив Ходынское поле, а потом бесконечной широченной лентой вытянув по Ленинградскому шоссе и Садовому кольцу. Впереди, сверкая моноклями, шли 20 генералов. Все в форме, при орденах и лампасах, хорошо выбритые, будто специально вылощенные, чтоб подчеркнуть огромную толпу, бредущую за ними, дурно пахнущую, полуоборванную, заросшую, подчеркнуто жалкую, а главное, безбрежную, гулко шаркающую по московскому асфальту разбитыми опорками.
А через пару дней, словно в подтверждение близкого конца, в Растенбурге, где находилась главная ставка Гитлера, прогремел взрыв. Однако начальник штаба резервной армии полковник Штауффенберг, герой войны, потерявший на Восточном фронте глаз и руку, крайне неудачно поставил под стол портфель с бомбой. Сам Штауффенберг успел покинуть помещение и даже уехать, не зная, что бомба, убив несколько человек, самого Гитлера пощадила. Придя в чувство после легкого оглушения, он тут же отдал приказ без всякого снисхождения расправиться с заговорщиками, невзирая ни на какие чины, награды и заслуги. Пока озверевший фюрер подавлял бунт, вешая на мясных крюках и рояльных струнах фельдмаршалов и генералов, Красная Армия уничтожала и захватывала других высших немецких военачальников.
Счет уже шел на десятки. После демонстрационного марша по московским проспектам только на Центральном участке фронта до конца июля было пленено около тридцати генералов вермахта, а еще пятнадцать убито. С каждым новым месяцем эти цифры росли. Некоторые генералы, особенно из сочувствовавших заговорщикам, прослышав про зверства гестапо даже по малоподтвержденным подозрениям, предпочитали советский плен висению вниз головой в мрачных казематах Шпандау с ноздрями, набитыми горящей ватой.
Оба вождя по части наказаний были изобретательные выдумщики и большие мастера, однако справедливость требует подчеркнуть, что советский плен (особенно для высшего германского офицерства) все-таки был мало похож на Майданек или Дахау. После Сталинградского сражения, закончившегося 2 февраля 1943 года полным разгромом противника, в советский плен впервые попала большая группа генералов во главе с командующим 6-й армией генерал-фельдмаршалом Фридрихом Эрнстом Паулюсом. Правда, фельдмаршалом он стал за два часа до пленения. Гитлер сделал Паулюсу, плотно зажатому в подвале городского универмага, своеобразное приглашение к самоубийству, и последней радиограммой прислал указ о присвоении ему высшего воинского чина, давая понять, что фельдмаршалы в плен не сдаются.
Однако Паулюс проигнорировал это приглашение, заявив пришедшему с поздравлением начальнику штаба армии генералу Шмидту: «Я не доставлю им этого удовольствия!» Его адъютант, полковник Вильгельм Адам, впоследствии получивший известность подробными мемуарами о последних днях 6-й армии, вспоминал, как при свете коптилки он лично внес в солдатскую книжку командующего последнюю запись о его карьерном росте, а потом бросил в огонь армейскую печать и весь запас наград, в том числе десяток высших рыцарских крестов, которыми от имени фюрера Паулюс отмечал наиболее отличившихся.
Плен для Паулюса и остальных двадцати трех генералов 6-й армии начался с рассветом 31 января 1943 года. Когда их вывели из подвала, худых, грязных, небритых, обшарпанных, дрожащих от холода, Адам был потрясен увиденным. Вокруг молча стояли советские солдаты в бараньих полушубках, теплых шапках, уверенные и полные сил, с новенькими автоматами в руках. Паулюс считал, что после допроса его обязательно повесят или, на худой конец, расстреляют. Но дальнейшие события произошли с точностью до наоборот. Фельдмаршала, кстати, в сопровождении адъютанта, доставили на командный пункт 64-й армии, в теплый и чистый бревенчатый дом с окнами и крыльцом, украшенными искусной резьбой. Это был армейский командный пункт, и там состоялась встреча с генерал-полковником Шумиловым, командующим армией, сражавшейся на южной стороне Сталинграда, в том числе на Мамаевом кургане, тракторном заводе и других известных узлах обороны.
Шумилов предложил Паулюсу отдать приказ войскам, находящимся в «котле», о капитуляции, но новоиспеченный фельдмаршал решительно отказался, сославшись на то, что «котел» подчинен непосредственно Гитлеру. Адам, присутствовавший при допросе, похолодел, наслушавшись, что русские немедленно подвергают пыткам всех, кто не выполняет их требования. Но Шумилов продолжал беседу спокойно и деловито, выразив только сожаление, что дальнейшее сопротивление приведет к новым жертвам. Паулюс продолжал настаивать, и тогда Шумилов, пожав плечами, что-то коротко сказал майору-переводчику. Тот перевел:
- Я прошу фельдмаршала и сопровождающих его лиц перекусить, а затем они отправятся в штаб фронта. Шумилов тоже сел за стол, наполнив рюмки водкой.
- Мне было бы намного приятней, если бы мы познакомились при других обстоятельствах, - сказал он, - и я мог приветствовать вас здесь как гостей, а не как военнопленных.
Шумилов предложил выпить за победоносную Красную Армию. Немцы ответили угрюмым молчанием. Хозяин стола усмехнулся и неожиданно сказал:
- Я не хотел вас обидеть. Выпьем за обоих отважных противников, которые боролись в Сталинграде.
После этого Паулюс, Шмидт и Адам медленно подняли рюмки... Когда машины с пленными тронулись в глубину морозной ночи, Шумилов взял под козырек.
Через несколько часов езды голой степью по страшному морозу (в ту ночь он зашкаливал за 30 градусов) пленников доставили в село Заворыкино, где располагался штаб Донского фронта. Тут ситуация сложилась более сурово. Паулюса допрашивали (именно допрашивали, а не беседовали) представитель Ставки Верховного Главнокомандования маршал артиллерии Воронов и командующий фронтом генерал-полковник Рокоссовский. Никаких совместных застолий, других сантиментов. Сразу было жестко предложено подписать документ о полной и безоговорочной капитуляции.
- Жизнь ваших солдат в ваших руках, фельдмаршал! - твердо сказал Воронов.
- Я такого приказа отдать не могу. Я в плену, а мои войска сражаются, - лицо Паулюса постоянно дергал нервный тик.
- Вы отдаете себе отчет во всей бессмысленности сопротивления?! - возмущенно воскликнул всегда сдержанный Рокоссовский. Но Паулюс продолжал упорствовать:
- У моих солдат есть боеприпасы и оружие. У них приказ продолжать сражаться. Нет, я не в силах сделать то, о чем вы говорите.
- В таком случае, - Воронов размашисто прихлопнул огромной ладонью по столешнице, - мы вынуждены немедленно возобновить активные боевые действия по разгрому вашей группировки.
Паулюс молча развел руками. Надо подчеркнуть, что почти при всех мероприятиях по пленению Паулюса присутствовал Роман Кармен, знаменитый кинооператор-репортер. Он и оставил подробные свидетельства. А через три часа после того допроса сотни стволов советской артиллерии, включая реактивную, открыли ураганный огонь. Удар был страшен...
Как известно, в Сталинграде сражались две советские армии - 64-я под командованием генерала Шумилова и 62-я под командованием генерала Чуйкова. Сразу после пленения Паулюса Михаил Степанович Шумилов был отмечен званием Героя Советского Союза, а Чуйков - почему-то позже, только через год. Но после Сталинграда, несмотря на всю очевидную доблесть, карьера Шумилова пошла весьма скромно. До конца своих дней (умер в июне 1975 года) он оставался в том же звании, которое получил в Сталинграде, - генерал-полковник, а в 1956 году, в возрасте 60 лет, был отправлен в отставку и, так сказать, в вялотекущее забвение. Говорят, его недолюбливал Хрущев, который в Сталинграде являлся членом Военного совета фронта. Никита Сергеевич, как любой партийный дилетант, облеченный неограниченной властью и возможностью всегда телефонировать Верховному, любил вмешиваться в действия военачальников. Шумилова Хрущев, говорят, недолюбливал за строптивость и часто, вроде как в шутку, припоминал ему совместную выпивку с Паулюсом.
А вот с Василием Ивановичем Чуйковым Никита Сергеевич дружил сердечно, и как только стал первым человеком в государстве, тут же присвоил ему звание маршала Советского Союза. Василий Иванович был, безусловно, крупный полководец, но довольно громогласный, самоуверенный человек, не чета скромному Шумилову.
Продолжение следует...
За главными новостями следите на наших страницах во «ВКонтакте» и Facebook
За всеми важными новостями следите в MAX, Telegram, во «ВКонтакте», «Одноклассниках», YouTube и на Rutube
