Краснодар, 18 сентября – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, посвященной XX веку, которому выпала уникальная роль - соединить второе и третье тысячелетия нашей эры.
Эта книга известного кубанского писателя Владимира Рунова вышла в свет в 2019 году. В ней автор воскрешает события, пожалуй, самого наполненного противоречиями и потому столь сумбурного этапа человеческой истории - XX века. Он пытается осмыслить их, не разделяя на те, которые имели мировое значение, и те, что касались исключительно личной жизни «маленького человека». Поэтому национальные лидеры и простые рабочие здесь изображены с одинаковой честностью и правдивостью. Из череды их судеб и складывается общее течение торопливого века.
ВЛАДИМИР РУНОВ, писатель, доктор филологических наук, профессор КГИК, кандидат исторических наук, заслуженный работник культуры России, заслуженный журналист Кубани и Адыгеи, Герой Труда Кубани.
Продолжение. Начало в №35 (384)
Да, он действительно был далек от деликатности, особенно в угрожающей обстановке, а опасности в первый период войны возрастали до более чем рискованных величин. Повторю, так было в боях под Москвой, когда танковый прорыв Гудериана через ничем не защищенный Юхнов вызвал в столице массовую панику, жестко остановленную стальной жуковской волей. Когда по приказу Сталина менял в заблокированном Ленинграде растерянного Ворошилова, проигнорировав попытки всесильного наместника Сталина Жданова (между прочим, члена Политбюро), воспользоваться его советами в обороне города. Этот эпизод с разными вариациями достоверности описан во многих источниках, в основном с опорой на воспоминания непосредственных участников.
В общих трактовках они сходятся в одном - Жукова по прилету никто не встретил, хотя не знать, что в осажденный Ленинград он летит по личному указанию Сталина, просто не могли. Путь проходил в предельно сложной обстановке. После Тихвина, где Ли-2 дозаправился, началось опасное - в небе появились «мессершмитты». Истребители прикрытия связали их боем, а Ли-2 спустился максимально низко к Ладоге, чуть ли не касаясь брюхом черной воды. Казалось, еще мгновение, и свистящие винты начнут лопатить волны.
На аэродроме другого берега Ладоги самолет приняли, но кто летит, осведомлены не были. Пришлось искать первую попавшуюся машину и на ней ехать в Смольный. Там тоже тягомотина. За ворота машину не пропустили, не реагируя ни на высокие звания, ни на командировочные удостоверения, подписанные Верховным.
- Пропуск давай! - отрезал часовой, взяв винтовку наперевес.
Жуков наливался гневом, но невнимание усилилось даже в приемной штаба фронта. Говорят, дверь он открыл пинком, хотя это и вряд ли, но крайнюю взвинченность обстановки подчеркивали все, кто присутствовал при этом. Позволю обратиться к описанию сего события знаменитым писателем фронтовым разведчиком и Героем Советского Союза Владимиром Карповым:
«...Не снимая шинели и фуражки, Жуков вошел в кабинет маршала Ворошилова. В это время в кабинете заседал Военный совет фронта, на котором присутствовали Ворошилов, Жданов, Кузнецов и другие члены Военного совета. Они рассматривали вопрос, как уничтожить важнейшие объекты города, потому что удерживать его уже считалось почти невозможным, когда и как подготовить к взрыву боевые корабли, чтобы их не захватил противник.
Жуков сел на свободный стул и некоторое время слушал происходивший разговор. Тема разговора еще больше его взвинтила. Он подал записку Сталина о своем назначении Ворошилову. Маршал прочитал эту записку, как-то сник и ничего не сказал присутствующим. Пришлось Жукову самому сообщить, что он назначен командующим фронтом. Он коротко предложил закрыть совещание Военного совета и вообще не вести никаких обсуждений о сдаче города, а принять все необходимые меры для того, чтобы отстоять его, и закончил такими словами:
- Будем защищать Ленинград до последнего человека...»
Сам тон, властный поворот головы в сторону Жданова, от которого все робели, гробовое молчание после заключительной фразы, все это вместе взятое заставило и члена Политбюро, и «первого маршала» подавленно смолкнуть: последними вполне могли стать все присутствующие.
Где брать силы и ресурсы? Вот вопрос, который волновал членов Военного совета до холодной испарины.
Обращусь еще к одному эпизоду, описанному Карповым, где он подчеркивал, что жуковская жесткость в те дни распространялась на всех, кто носил армейскую форму: от многозвездного генерала до рядового солдата.
«...Представление о том, в каком состоянии был в то время Жуков, дает рассказ начальника инженерного управления Ленинградского фронта Бориса Владимировича Бычевского. Это был немолодой интеллигентный человек, и тот разговор, который произошел у него при первом знакомстве с Жуковым, его обескуражил. Но привожу его рассказ, чтобы мы с вами увидели Жукова глазами человека, которого, по сути дела, незаслуженно обижают...
- Первое мое знакомство с новым командующим, - рассказывает Бычевский, - носило несколько странный характер. Выслушав мое обычное в таких случаях представление, он несколько секунд рассматривал меня недоверчивыми, холодными глазами. Потом вдруг резко спросил:
- Кто ты такой?
Вопроса я не понял и еще раз доложил:
- Начальник инженерного управления фронта полковник Бычевский.
- Я спрашиваю, кто ты такой? Откуда взялся?
В голосе его чувствовалось раздражение. Тяжеловесный подбородок Жукова выдвинулся вперед. Невысокая, но плотная, кряжистая фигура поднялась над столом.
«Биографию, что ли, спрашивает? Кому это нужно сейчас?» - подумал я, не сообразив, что командующий ожидал увидеть на этой должности кого-то другого. Неуверенно стал докладывать, что начальником управления округа, а затем фронта работаю почти полтора года, во время Советско-финляндской войны был начинжем 13-й армии на Карельском перешейке.
- Хренова, что ли, сменил здесь? Так бы и говорил! А где генерал Назаров? Я его вызывал.
- Генерал Назаров работал в штабе главкома Северо-Западного направления и координировал инженерные мероприятия двух фронтов, - уточнил я. - Он улетел сегодня ночью вместе с маршалом.
- Координировал... улетел... - пробурчал Жуков. - Ну и черт с ним! Что там у тебя, докладывай.
«Я положил карты, - продолжает полковник, - и показал, что было сделано до начала прорыва под Красным Селом, Красногвардейским и Колпино, что имеется на пулкоской позиции, что делается в городе, на Неве, на Карельском перешейке, где работают минеры и понтонеры. Жуков слушал, не задавая вопросов... Потом - случайно или намеренно - его рука резко двинула карты, так, что листы упали со стола и разлетелись по полу, и, ни слова не говоря, стал рассматривать большую схему обороны города, прикрепленную на стене.
- Что за танки оказались в районе Петрославянки? - неожиданно спросил он, опять обернувшись ко мне и глядя, как я складываю в папку сброшенные на пол карты. - Чего прячешь, дай-ка сюда! Чушь там какая-то.
- Это макеты, товарищ командующий, - показал я на карте условный знак ложно танковой группировки, которая бросилась ему в глаза. - Пятьдесят штук сделали в мастерских Мариинского театра. Немцы дважды их бомбили...
- Дважды! - насмешливо перебил Жуков. - И долго там держишь эти игрушки?
- Два дня.
- Дураков ищешь? Ждешь, когда немцы сбросят тоже деревяшку? Сегодня же ночью убрать оттуда! Сделать еще штук сто и завтра с утра поставить в двух местах за Средней Рогаткой. Здесь и здесь, - показал он карандашом.
- Мастерские театра не успеют за ночь сделать сто макетов, - неосторожно сказал я. Жуков поднял голову и осмотрел меня сверху вниз и обратно.
- Не успеют - под суд пойдешь... Завтра сам проверю. Отрывистые угрожающие фразы Жукова походили на удары хлыстом. Казалось, он нарочито испытывал мое терпение.
- Завтра на Пулковскую высоту поеду, посмотрю, что вы там наковыряли... Почему так поздно начали ее укреплять? - И тут же, не ожидая ответа, отрезал: - Можешь идти...
Во всем рассказанном Бычевским, подчеркивает Карпов, явно сквозит обида. Сделаем на нее скидку. Но при всем при этом в прямой речи и, я бы сказал, в жестах командующего присутствует «жуковский колорит».
ОСОБЕННОСТИ «ДИПЛОМАТИИ»
Я неслучайно взял последнее слово заголовка в кавычки, поскольку деятельность Никиты Сергеевича в этой области была больше похожа на его любимый «размахай», в котором он привык бывать где угодно. Я имею в виду габардиновый плащ «образца сорок седьмого дробь шестидесятого года». То были люди, прикипавшие к одежде на годы, которую не меняли, невзирая на любые потрясения, взлеты и падения. Им так было комфортно...
Например, Андропов ходил в одном-единственном тяжелого драпа пальто и обмятой временем фетровой шляпе. Об этом я узнал, когда по протекции бывшего кубанского губернатора Николая Дмитриевича Егорова, капризом Ельцина взлетевшего до высот российского министра, вице-премьера и главы президентской администрации, оказался в том лубянском кабинете, где работали руководители системы госбезопасности страны: от Берии до Андропова.
Для провинциального журналиста это воистину неоценимая удача, обеспеченная личным другом Егорова, всесильным генералом Коржаковым, начальником охраны президента, властно повелевшим:
- Покажите все...
По этой причине возрастной офицер, водивший по тем покоям, имевшим уже мемориальный смысл, любезно открывал нам многое, причем с собственными впечатлениями. Завел даже в святая святых - личные апартаменты руководителя Комитета госбезопасности, где в прихожей стояла простенькая вешалка, на которую Андропов помещал неподъемное пальто, а сверху шляпу, которая у весьма сдержанного Юрия Владимировича играла особую роль.
Ежели сдвинута на затылок, все угадывали, что председатель КГБ пребывает в настроении благодушия, если чуть- чуть припала на правую бровь - факт размышлений, а если ближе к носу, значит, наступил момент серьезных недовольств.
Наш проводник не скрывал уважительного отношения к своему покойному шефу, который за чередой забот никогда не терял внимания к ближайшим сотрудникам, всех без исключения называя только на вы, никогда не повышая голоса.
- Да мы и повода не давали! - подчеркнул майор, а потом подумал и, усмехнувшись, признался: «Хотя однажды было...»
Не дожидаясь просьбы, стал рассказывать:
- Все как раз произошло возле этой конструкции, - он дотронулся до легкой передвижной деревянной вешалки, такой старой, что на нее, возможно, вешал свою шинель еще Дзержинский.
- В быту Юрий Владимирович был удивительно скромный человек, не любил изысков, но уважал систему. Так вот о вешалке... Он снимал тут пальто и всегда помещал его на один и тот же крючок, а сверху обязательно шляпу. В сильный мороз менял ее на меховую шапку, такую же ношеную, как и все остальное.
За долгие годы шляпа немало обносилась, фетр на сгибах блестел, но Юрий Владимирович с ней не расставался, кажется, еще с венгерских событий. И мы, сотрудники его аппарата, решили в этом деле ему помочь, в день рождения старую шляпу незаметно заменили на новую, которую в складчину приобрели в магазине «Березка». Шляпа была великолепная, пахнущая ароматной свежестью с атласной подкладкой, усыпанная фирменными символами. Но реакция Андропова оказалась прямо противоположной...
Майор от воспоминаний даже поежился:
- Он потребовал немедленно вернуть свой раритет и только тогда успокоился. Слава богу, что мы ее приберегли, а не разрезали на сувенирные кусочки...
- Только надев привычный убор, немного успокоился, но, уходя, долго и сердито сопел. Больше мы и попыток не делали что-то ему дарить. В житейских потребностях был чрезвычайно скромный человек, - завершил он рассказ, который как-то очеловечил для нас грозное пространство этого кабинета, где решались самые потаенные проблемы. Кстати, здесь же они нередко и создавались.
Однако вернемся к Хрущеву, которого если с Андроповым что-то и сближало, так это старомодность и простота в облачении. Но если Андропов, хотя и был слегка сутуловат, высок и подтянут, то Никита Сергеевич для любой швальни составлял тайну за семью печатями.
Если уж по одежке встречают, то в этой теме у него было столько размашистости, телесных объемов и полного пренебрежения к тому, что составляло «одежу», когда даже беглого взгляда хватало, чтобы понять привычки Никиты Сергеевича, отдававшего предпочтение простору, где много было такого, что напоминало мешковатость. Так ему было комфортно, удобно, а это главное - ничего и нигде не жмет...
В ситуации подготовки к визиту в Англию трудности возникли, как только британская сторона составила программу пребывания советских руководителей на островах, где предполагался ряд важных встреч. Никто и не поверит, даже с самой королевой Елизаветой, причем в Букингемском дворце, о котором наше большинство слышало, пожалуй, только из «Трех мушкетеров».
Я думаю, вряд ли кто помнит, когда возникли два понятия, образующие в дипломатии сущее и праведное: протокол и этикет. Ну, протокол - вроде можно догадаться - этакая гербовая бумага, где все, о чем договорились, записано печатными буквами и скреплено сургучной печатью, хотя это далеко не все... А вот с этикетом сложнее! Хотя царь Питер, стащивший Русь с теплой печи, запретил при переговорах, особенно с иноземцами, сморкаться мимо носового платка и пьяно матюкаться, а «токмо вытирать руки во время трапезы о шубу соседа».
Этикет - это бездна поведенческих приемов, где вместо привычного «эй, ты!» или «ты, паря!» по любому поводу должно звучать «милостивый государь!..». Или еще краше: «Ваше императорское величество!»
- Это что же, я, юзовский шахтер, должен так вот обращаться ко всяким эксплуататорам или эксплуататоршам? - возмущенно восклицал Никита Сергеевич, сильно ушибленный пролетарской гордостью.
- А как же! - отвечал министр иностранных дел Громыко. - Так положено...
- Кем положено? - продолжал возмущаться Хрущев, искренне считавший, что партия дает ему поручение высказать империалистам прямо в лицо все, чего они заслуживают. А заслуживают они только одного - «кузькину мать!..».
- Никита Сергеевич, - терпеливо наставлял осторожный дипломат, - Более того, необходимо подумать о фраке, цилиндре. Англичане настаивают... Это традиции.
- Андрюша! - уже спокойнее отвечал Хрущев. - Ну как ты меня представляешь во фраке?.. Тем более в цилиндре...
В конце концов британцы махнули рукой и согласились на пиджачную пару, но обязательно темного цвета, поняв, что во фраке Хрущев немедленно возбудит злоязычных британских карикатуристов, и вся «обедня» будет испорчена остроумным хамством сатириков и журналюг.
Однако проблема фрака и цилиндра оказалась из самых простых, куда более сложной встала проблема транспорта. Казалось, чего проще: сел в самолет - да и лети. Ан нет! Хрущеву очень хотелось удивить англичан, тем паче было чем. К той поре Туполев выполнил то, что обещал - на базе реактивного бомбардировщика Ту-16 создал пассажирский самолет Ту-104, многоместного красавца, поражавшего любые воображения. К началу 1956 года самолет был практически готов, показан правительству, после чего Никита Сергеевич стал подумывать: а не полететь ли на нем в Лондон?..
Но программа испытаний еще не закончилась, и Туполев не хотел брать грех на душу за столь ответственный груз. Тем более лететь к англичанам, которые активно испытывали реактивный лайнер под названием «Комета». Там тоже не все ладно - самолет капризничал, было уже несколько аварийных посадок, один даже упал.
- Нет-нет! - завозражал генеральный конструктор.
Хотя прототип Ту-16 уже несколько лет исправно летает, но на гражданском варианте изрядно расширен фюзеляж, двигатели более прижаты к корпусу, изменена аэродинамика. Работает уверенно, но испытательная программа еще не закончена, и сокращать ее опасно, тем более - перевозить пассажиров.
Но Хрущеву страсть как хотелось досадить англичанам, показав нашу «чуду-юду», достижение в виде первого в мире пассажирского реактивного красавца, хотя органы, отвечавшие за безопасность правительства, строго предупредили по этому поводу Туполева. Он-то хорошо помнил, что такое их предупреждения, поскольку не один год просидел в шарашке за колючей проволокой и на Колыму не угодил лишь случайно.
Знал об этом и Хрущев, решивший зайти с другой стороны. Сын Никиты Сергеевича Сергей, крупный инженер, тесно связанный с ракетостроением и авиацией, вспоминает:
«...Андрей Николаевич оказался в сложном положении: с одной стороны, к чему портить отношения с всесильными органами, с другой - еще больше, чем отцу, ему хотелось похвастаться в Лондоне своим детищем. Отец пригласил Туполева к себе на дачу, хотел поговорить с ним на эту тему в неофициальной обстановке.
К главному приступили не сразу, сначала погуляли по заснеженным дорожкам, пообедали. Затем отец повел гостя в кабинет. Спросив разрешения, я последовал за ними.
Отец без обиняков спросил, что думает Туполев об его идее. Конструктор колебался.
- Конечно, самолет еще не налетал необходимых сотен часов и тысяч километров, но его прототип служит не первый год, а это лучшая аттестация, - начал Андрей Николаевич.
Отец встрепенулся, хотел было задать вопрос, но Туполев продолжил, он наконец принял решение.
- Как генеральный конструктор, я не могу взять на себя ответственность, правительственной делегации пока лететь на новом самолете нельзя, - голос Андрея Николаевича посуровел, глядел он хмуро.
Отец в ответ улыбнулся.
- А сам бы полетел? - подковырнул он.
- Сам бы полетел, а вам нельзя, - без улыбки ответил Туполев, - Авиация не шутка, всякое может случиться, а мне потом отвечать.
- Значит, нельзя? - переспросил отец.
- Нельзя! - снова повторил Туполев.
- Если вы так считаете, придется согласиться. А жаль, - протянул отец. Туполев молчал.
Тогда отец зашел с другой стороны. Делегация доберется до Лондона на чем-нибудь, а самолет пусть летит туда сам по себе. Туполев оживился, предложение ему понравилось».
Продолжение следует...
За главными новостями следите на наших страницах во «ВКонтакте» и Facebook
За всеми важными новостями следите в MAX, Telegram, во «ВКонтакте», «Одноклассниках», YouTube и на Rutube
