Краснодар, 4 сентября – Юг Times. «Юг Times» начинает публиковать главы из книги, посвященной XX веку, которому выпала уникальная роль - соединить второе и третье тысячелетия нашей эры.
Эта книга известного кубанского писателя Владимира Рунова вышла в свет в 2019 году. В ней автор воскрешает события, пожалуй, самого наполненного противоречиями и потому столь сумбурного этапа человеческой истории - XX века. Он пытается осмыслить их, не разделяя на те, которые имели мировое значение, и те, что касались исключительно личной жизни «маленького человека». Поэтому национальные лидеры и простые рабочие здесь изображены с одинаковой честностью и правдивостью. Из череды их судеб и складывается общее течение торопливого века.
ВЛАДИМИР РУНОВ, писатель, доктор филологических наук, профессор КГИК, кандидат исторических наук, заслуженный работник культуры России, заслуженный журналист Кубани и Адыгеи, Герой Труда Кубани.
- Ты, друг мой, пошевели мозгами, - Костя Зякин, по уличному прозвищу Флакон, получивший за привычку пить в молодости разведенный одеколон, худой и бородатый, подтянул к себе семейную реликвию - грязную, залапанную пепельницу с отбитым краем и, привычно затянувшись сизым угаром, вместе со словами стал выталкивать из сиплого рта клубы отработанного дыма:
- Не успели опомниться, а на дворе третье тысячелетие. Причем, заметь, первая двадцатка уже на исходе... Еще три таких, и будет больше, чем вздыхала советская власть. А че имеем?..
Как все местечковые мыслители, не признававшие никакие авторитеты, стал воскрешать времена, когда в число наших забот входила репортерская суета, переполненная восторгами по поводу успехов «развитого социализма». Право же, то было прелюбопытное время, начавшееся в октябре 1964 года. Я хорошо помню, как рано утром Зякин позвонил нам домой и, попав на моего тестя Якова Кузьмича, отставного подполковника, стал возбужденно сообщать, что Хрущев уже «тю-тю!».
- Скончался? - заспанно спросил Яков Кузьмич, заслуженный ветеран трех войн (Халхин-Гол, Финская и Отечественная), воспринимавший любую кончину достаточно спокойно.
- Да Бог с вами! - ответил Зякин. - Братья по классу поперли...
- Поперли? - изумился Яков Кузьмич.
И было чему! Еще три недели назад Хрущев ездил по Кубани, давал указания, как правильно убирать урожай. Немало по этому поводу гневался и даже принародной руганью унизил первых секретарей крайкома партии (сельского и промышленного), товарищей Воробьева и Качанова. Затем прямо из Армавира отбыл на отдых в Пицунду...
- А тут гляди-ка! И кто!..
Для Якова Кузьмича удивление было не только разительно, но еще и огорчительно, поскольку я, его зять, молодой корреспондент Краснодарского телевидения, оказался в пресс-группе, что сопровождала «дорогого Никиту Сергеевича» в той поездке, и даже угодил на газетный фотоснимок. Правда, на третьем плане, но если присмотреться, узнать можно. Тесть, который в зиповском клубе заведовал кабинетом научного атеизма, мною гордился.
Скажу честно, народ по поводу «поперли» не сильно унывал. Уж больно Никита Сергеевич поднадоел своим «волюнтаризмом». Слово незнакомое, но суть убедительно подчеркивалась пустыми полками магазинов и всеобщим огорчением от очередного социального тупика.
Но надо особо подчеркнуть, что журналистика хрущевского периода была столь темпераментна, что казалось, еще чуть-чуть, и она полезет на стенку от восторга, именуя Никиту Сергеевича исключительно «верным ленинцем» и «стойким интернационалистом», считая, что предшественник, то есть генералиссимус, и не «интернационалист» вовсе, да и не ленинец вообще. У нас на студии сидела пожилая интеллигентная дама и длинными ножницами из всех фильмов выстригала его изображение (даже в виде портретов на стене). В силу старческой подслеповатости под «гильотину» часто попадал и товарищ Фрунзе, усами сильно похожий на Сталина.
Но до меня уже тогда стало доходить, что в исторических пространствах злодеи и негодяи держатся много дольше, чем герои и личности, к ним приравненные. Тем более что Никита Сергеевич за десяток лет своего правления сталинских «соколов» топтал умело и последовательно, разогнав ту гопкомпанию по дальним углам, а некоторых (Берию и Абакумова) даже расстрелял под всеобщую народную оторопь, на которую все и списали...
И вдруг еще недавно такой воспетый и заслуженный: ленинский лауреат, трижды Герой - катапультно выкинут, слава Богу, только на пенсию! Впоследствии сам виновник новой эпохи, которую наименовали «оттепелью», отмечал, что именно в том и оказалось основное достижение его правления, что внезапно опальный «венценосец» не в подвал или на плаху отправлен, а просто тихо сплавлен в подмосковную глушь. Там еще вчера «стойкий» и «верный» изоляционно коптил лет семь, пока солнечным утром 11 сентября 1971 года не угас на руках безутешной семьи. Сообщение о смерти «верного ленинца» заняло десять мелких строк в газете «Известия», в уголке последней страницы.
ВРЕМЕНА НАРОДНОЙ ОТОРОПИ
В заключительном этапе социалистического миропорядка наказание одиночеством - это тот «Ахмат акбар», где все смыслы в одном сосуде. В практический оборот сей прием как раз и ввел «наш Никита Сергеевич», расправлявшийся с соперниками без жалости и уж тем более сомнений, опуская их в небытие, как лиходеев в ледяную прорубь. Вчерашних соратников топил без права всплытия, определяя их будущность как захлебывание, то есть удушение навсегда. Так, например, стало с основными противленцами его курса, ветеранами сталинского политбюро, согнанными в так называемую антипартийную группу. Сейчас вряд ли кто, тем более поименно, их помнит, а во времена моего студенчества те имена звучали, как медный набат, заставлявший вздрагивать всякого советского гражданина, особенно тех, кто знал из теневого быта что-то такое-этакое, от которого по-прежнему исходил леденящий ужас.
Я попытаюсь воскресить то время, заодно пояснив некую сложность положения в руководстве страны, сложившуюся к лету пятьдесят третьего года, то есть сразу после кончины Сталина. Ситуацию тогда довольно точно оценил его неожиданный сменщик, новый председатель Совета министров СССР Георгий Максимилианович Маленков, безоговорочно поддержавший намерение об аресте Берии, с которым ранее ходил в обнимку. Он произнес фразу, спрогнозировав необходимость ликвидации главного злодея страны, на роль которого единодушно определили всесильного и зловещего Лаврентия:
- Ежели не уберем его, он, без всяких сомнений, уберет нас!..
То была истинная правда! Кого Маленков имел в виду под понятием «нас»? Прежде всего, конечно, самого себя, затем Хрущева и окружение, что после смерти Сталина приблизило к «трону» более молодых, но тогда и менее заметных: Екатерину Фурцеву и Леонида Брежнева. Бывшая ткачиха (еще и летчица) Катя Фурцева была настоящей «фурией», чем и спасла Хрущева, чего не скажешь о фронтовике (тогда для многих еще Лене) Брежневе. Во время раскаленной дискуссии по поводу отрешения от должности Хрущева он даже упал в обморок. И было от чего!.. Ведь против Никиты выступили сталинские «тяжеловесы» из ближайшего круга вождя, портреты которых годами украшали все присутственные места страны, люди, умевшие наносить смертельные укусы любым противникам.
Мало того, их именами названы заводы, фабрики, колхозы, улицы и даже города. Нынешняя Пермь, например, именовалась Молотов, Луганск имел название Ворошиловград, одна из дальневосточных станций Транссиба носила имя Кагановича, как и Московский метрополитен. Что и говорить, стране хорошо были известны те «звонкие» имена, за каждым из которых стояла стартовая история ВКП(б), густо покрытая налетом человеческой крови.
Все ее «герои» - большевики с дореволюционным стажем. Славу имели конкретную: с казематами Петропавловской крепости, сибирскими ссылками, тюрьмами, допросами, побегами, баррикадами, то есть классовой борьбой во всей красе. Да и заслуги потом были немалые. Так, Вячеслав Молотов - предвоенный руководитель советского правительства, навсегда вошел в отечественную летопись короткой, но громовой, как выстрел, речью, произнесенной по радио 22 июня 1941 года, поднявший всех граждан огромной страны к «священной войне» против фашистской Германии. Лазарь Каганович был организатором и руководителем всех эвакуационных процессов. Это когда тысячи предприятий, колхозов, учебных заведений и прочего стали массово перемещаться в глубокий тыл - на Урал, в Сибирь. Спасая от врага, туда же отправляли миллионы советских граждан. Подобного гигантского и одномоментного перемещения населения огромной страны мировая история еще не ведала.
В антипартийную группу входили Клим Ворошилов - прославленный рубака и конник Гражданской войны, Николай Булганин - министр Вооруженных сил, Первухин и Сабуров - секретари ЦК... На том «толковище» компания сложилась более чем серьезная. Казалось, песенка Никиты Сергеевича спета навсегда. Но увы... Опять, как любят говорить французы, «cherchez la femme» (шерше ля фам) - «ищите женщину»!.. Обедню испортила Екатерина Алексеевна Фурцева. Робко попросившись в туалет (кто может отказать даме в тех делах), она шмыгнула к телефону, в режиме SOS переговорила с министром обороны Жуковым. Тот сразу все понял и вместе с личным другом, председателем КГБ Иваном Серовым, организовал оперативную (все-таки два силовых гиганта) доставку в столицу военными самолетами членов ЦК КПСС. Вспоминают, что первый секретарь Краснодарского крайкома партии Дмитрий Полянский из Краснодара летел боевым истребителем на месте второго пилота. Настолько серьезно все выглядело...
Скорость «пожарных» мер все и решила, в короткий срок превратив узкий сговор Президиума ЦК в полносоставный диспут пленума Центрального комитета КПСС, где все пошло-поехало в пользу Хрущева. Никиту выручил наш доблестный маршал, правда, на горе себе. Тот вскоре ответит черной неблагодарностью, подлым образом отправив лучшего советского полководца в дачный отстой. Как раз на том пленуме, где шло открытое сражение за него, а в итоге за власть, Никита Сергеевич отлично усвоил, что бронированный кулак Жукова много опаснее, чем партийные «сходняки» все вместе взятые. Тогда уж головы точно не сносить, тем более министр обороны публично заявил, что без его команды ни один танк из расположения не выйдет. Надо было понимать, что если потребуется, то по жуковскому приказу танки могут появиться и у стен Кремля. Вот это дошло сразу и до всех: и правых, и виноватых...
По счастью, в послесталинское время политических противников уже не умерщвляли, зато погружали в долгое и мучительное одиночество. Легендарный Молотов, например, доживал век в подмосковной Жуковке, старом бревенчатом доме дачного поселка, где самой важной персоной считался пьяница-сантехник, некий Жора. Бывшего главу правительства никуда не звали, не вспоминали, хотя в конце концов, чтоб жизнь медом не казалась, взяли да исключили из партии, окончательно выведя «сталинского сокола» за житейские скобки. А он ведь с Лениным общался, в партию вступил в год рождения Брежнева. Это о нем Черчилль говорил: «Я не видел человека, в котором более полно была представлена современная концепция робота».
Троцкий высказывался проще, но еще точнее, называя верного сталинского соратника «каменной жопой». И эта «твердость» слыла тоже исключительно в интересах любимой партии...
В пору изгнания нередким гостем полузабытого «легендарного большевика» стал поэт Феликс Чуев, выпустивший впоследствии толстую книгу под названием «Сто сорок встреч с Молотовым», своего рода дневник, где описал свое приобщение к старческой жизни заслуженного-перезаслуженного «лишенца», до часа кончины не потерявшего ясности в голове и принципиально важных для себя оценок.
ДОЛГОЖИТЕЛИ
Сегодня мало кто помнит Чуева, да и Вячеслава Михайловича тоже, а ведь он был главой правительства, более того, долговременным министром иностранных дел СССР. Это он по заданию Сталина в самый разгар войны тайно летал дальним бомбардировщиком Пе-8 из Москвы в Англию (ночью, через территорию гитлеровской Германии), туда и обратно. Я не знаю другого, кто решился бы на этакое смертельно опасное путешествие, да и «коктейль Молотова» до сих пор в ходу. Сейчас, правда, не вражескую бронетехнику им жгут. Плоскомордые коллекторы кидают бутылки в окна банковских должников, невзирая на лица, пол и возраст. Крохотного малыша недавно чуть не угробили. Вот их бы Сталин под общее одобрение народа точно бы расстрелял, и правильно, на мой взгляд, поступил бы.
- Что делать, времена такие! - успокаивают нынешнее общество унылые резонеры, которым, если говорить честно, безразлично, в какую эпоху жить, лишь бы пиво было холодным и в футбол играли...
Несмотря на семь инфарктов (медики утверждают, что это рекорд), Вячеслав Михайлович пережил многих, в том числе Хрущева, Жукова, Фурцеву и даже Брежнева, скончавшись 8 ноября 1986 года, в возрасте 96 лет.
Странно, но все «антипартийцы» оказались редкими долгожителями. Дольше всех «коптил» Лазарь Моисеевич Каганович, пару лет не дотянув до столетия. Он единственный, кто застал горбачевскую «перестройку» и умер за полгода до развала страны, могуществу которой отдал многие годы.
В КПСС его так и не восстановили, хотя он бесконечно обращался в ЦК, на партийные съезды и даже лично к Брежневу. Тот ни разу не ответил, хотя, замечу, Каганович был Героем Социалистического труда и кавалером 4 (четырех) орденов Ленина. К тому же он оказался одним из немногих, кого не удостоили ордена Отечественной войны, которым к одному из юбилеев поголовно награждали всех участников войны. По статуту ему положен орден I степени, поскольку легко ранен на лесном перевале под Апшеронском Краснодарского края, да и представителем Ставки был на Северо-Кавказском фронте, где лично утверждал героические десанты, в том числе на Мысхако.
Лазарь в образе выкинутого из памяти пенсионера (а в сущности, изгоя) протянул в забвении вечность - 35 лет! Жил одиноко с дочерью в центре Москвы, на Фрунзенской набережной, грузно опираясь на трость и шаркая подошвами, ходил в магазин, аптеку, собес, в субботники непременно появлялся во дворе, убирал мусор, старательно мел уличное пространство и всегда избегал журналистов, называя нашего брата «крапивным семенем».
До 88 лет дожил и Ворошилов, которого Хрущев пожалел и не истоптал, как всех остальных. Даже позволил плачущему вдовцу за государственный счет всякий день обедать в ресторане «Прага». Я его видел там однажды, совершенно белого старика, абсолютно неузнаваемого... Если б не сказали, что это Ворошилов, никогда бы не поверил, что тот самый легендарный герой песен и сказаний.
***
Необходимые подробности по теме...
Даже знаменитый поэт Лев Квитко написал еще в 1936 году на идише стих под названием «Письмо товарищу Ворошилову», которое тут же перевел на русский язык Самуил Маршак:
Климу Ворошилову письмо я написал:
«Товарищ Ворошилов, народный комиссар!
В Красную армию
нынешний год,
В Красную армию
брат мой идет.
Товарищ Ворошилов,
ты вечно будешь рад,
Когда к тебе на службу
придет мой старший брат.
Товарищ Ворошилов,
ему ты доверяй:
Умрет он, а не пустит
врага в Советский край»
и так далее...
Почти сразу текст стал песней авторства композитора Жарковского. Ее распевала по радио (якобы от имени еврейского мальчика) Эдит Утесова, дочь знаменитого Леонида. Песня была популярна, хотя это не спасло Квитко. Его расстреляли в 1950 году, в период очередного наката на советское еврейство...
Ворошилов и пальцем не пошевелил в защиту замечательного поэта, хотя в это время от имени правительства курировал в стране культуру и искусство...
...А вот секретарь ЦК КПСС, крупный философ и ученый Дмитрий Трофимович Шепилов, с треском изгнанный с должности министра иностранных дел СССР, заодно лишенный звания член-корреспондента Академии наук, отправлен на унизительно малую должность аж в Киргизию, где пробыл не один год, без права посещения Москвы, прожил 89 лет. Умер уже при Ельцине, малозаметным и молчаливым стариком.
До девяносто «тянул» и Георгий Максимилианович Маленков, при Сталине считавшийся вторым человеком в ВКП(б)-КПСС. Это он на XIX съезде партии (первом после войны и последнем при жизни Сталина) озвучивал отчетный доклад.
Остаток жизни провел в скромной двухкомнатной квартирке... Если Молотов и Каганович не раз обращались в ЦК по поводу повышения пенсии, то, по воспоминаниям ответработника Центрального комитета партии Михаила Смертюкова, Маленков никогда никуда и ничего не писал.
На маленькую свою дачку в Кратове ездил электричкой, выстаивал длинную очередь за билетом. Сидел в вагоне неприметным старичком среди серой телогреечной толпы, словно боясь лишний раз напоминать о себе. В подмосковной глуши его видели в деревенской церквушке. Бережно доставая из кошелька монетки, ставил свечки и молился истово. Грехи, видать, глушил. Честно говоря, на нем их было много.
Достаточно вспомнить «Ленинградское дело», стоившее жизни многим молодым, но уже видным советским деятелям, в том числе секретарю ЦК КПСС, одному из организаторов обороны Ленинграда, отважному и принципиальному Алексею Кузнецову и крупнейшему экономисту страны, председателю Госплана СССР Николаю Вознесенскому. Их расстреляли в конце 1950 года, погрузив сии личности в гулкое очередное и проклятое забвение...
Наконец Николай Булганин, один из ключевых игроков хрущевской кампании, единственный из «антипартийцев», чуть-чуть не дотянувший до восьмидесяти лет. Начав общественную заметность с должности директора Московского электролампового завода, он еще в 1930 году, (вторым в СССР) удостоен высшей награды - ордена Ленина. Кто тогда думал, что на пике своей карьеры скромный совслужащий станет маршалом Советского Союза, министром Вооруженных сил, а после Маленкова даже некоторое время занимал пост председателя Совета министров СССР, фактически являясь главным человеком в государстве.
Продолжение следует...
За главными новостями следите на наших страницах во «ВКонтакте» и Facebook
За всеми важными новостями следите в MAX, Telegram, во «ВКонтакте», «Одноклассниках», YouTube и на Rutube
