Тайны черноморских линкоров

Краснодар, 8 мая – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, посвященной кораблям, бороздившим воды Черного моря в трагические для Родины годы.

Мы продолжаем публиковать главы 16-й книги известного кубанского писателя Владимира Рунова «Тайны черноморских линкоров». В нее вошли произведения самых разных жанров - от исторической публицистики и портретных очерков до киносценариев, написанных давно, но, к сожалению, так и не получивших воплощения на экране, хотя и заслуживших одобрение видных кинокритиков. 

ВЛАДИМИР РУНОВ, писатель, доктор филологических наук, профессор КГИК, кандидат исторических наук, заслуженный работник культуры России, заслуженный журналист Кубани и Адыгеи, Герой Труда Кубани.

Продолжение. Начало в № 13 (362) от 1 апреля 2020 г. 

В феврале 1936 года молодой (31 год) Михаил Шолохов написал Сталину послание аж в 30 страниц убористого текста в защиту руководителей Вешенской парторганизации. Вождь прочел и написал резолюцию, правда, нейтральную: «Ежову». Но на полях и по тексту сделал многочисленные пометки цветным карандашом, чтобы и Ежову жизнь медом не казалась: 

- Пусть чешет репу, то есть думает. 

Кто только Сталину не пишет: Михаил Булгаков, Лиля Брик, Борис Пастернак, Константин Станиславский, Михаил Пришвин, Александр Довженко, Ромен Роллан, Бруно Ясенский, Зинаида Райх, Владимир Ставский, Александр Фадеев... Больше всех, конечно, Максим Горький. 

О чем пишут? Советуются, докладывают об успехах и планах, жалуются, просят, обещают, выражают преданность, иногда защищают кого-то, чаще хвалят, не забывая, впрочем, попутно кого-то хулить. Просто так, для сравнения: «Я хороший! Он - плохой!..» 

Например, директор МХАТа М. Аркадьев докладывает Сталину 26 апреля 1937 года, что возглавляемый им театр «всем доказал, что является ведущим театром Союза». Но, тем не менее, продолжая излагать, Аркадьев пишет: «Несмотря на все (имеет в виду успехи - В. Р.), не могу скрыть от Вас настроение некоторой обиды, которой живут актеры, и тех ненормальностей, которые, с моей точки зрения, мешают работе театра. Основное, о чем говорят, ждут и что мучает коллектив, - это вопрос об ордене для театра. Как известно, 4 театра (из республик) имеют уже ордена Ленина. Из русских театров ни один театр не получил ордена. Театр мечтает поехать на Парижскую выставку под титулом - ордена Ленина. Мне кажется, что это хорошие чувства и хорошие мечты, и я покажусь слишком субъективным, но театр орден этот заслужил». 

Что вы думаете? Выпросил! В Париж МХАТ уже ехал орденоносным. Более того, указ о награждении МХАТа орденом Ленина появился на следующий день - 27 апреля, а еще через неделю этим же орденом награждены режиссеры К. С. Станиславский, В. И. Немирович-Данченко, актеры В. И. Качалов, И. М. Москвин и Л. М. Леонидов. А через год, когда МХАТ им. Горького отмечал 40-летие, в торжествах принимали участие многие члены Политбюро (Молотов, Каганович, Ворошилов, Андреев, Микоян, Хрущев и Жданов) во главе со Сталиным. Коллективное фото гостей и артистов на следующий день украсило первую страницу «Правды». 

Безусловно, это был популистский акт, но он входил в систему, с помощью которой Сталин подчеркивал, что искусство обязательно должно служить народу. То была политика, которая давала большой эффект по укреплению новых советских традиций, четко вписанных в понятие: «Кто не с нами, тот против нас». Ну и, конечно, возвеличивание самого вождя, неустанно заботившегося о благе и нравственном здоровье самого счастливого народа самой великой страны. 

Конечно, тогда мало кто знал, что другими каналами к Сталину потоком шли донесения спецслужб об умонастроениях творческих работников. Вот для примера: 

«25 и 26 августа (1936 г.) заседала партгруппа правления Союза советских писателей, посвященная обсуждению приговора над троцкистскозиновьевскими террористами и статей в печати, сигнализировавших о недостатке самокритики в Союзе советских писателей. Собрания эти имеют большое значение для жизни Союза писателей. То обстоятельство, что бандит Пикель был членом Союза, что в составе Союза был обнаружен ряд двурушников и предателей (Серебрякова, Селивановский, Грудская, Трощенко, Тарасов-Родионов и др.), заставило партгруппу пристально рассмотреть и свою работу, и свои ряды. Самокритику в Союзе возглавил секретарь правления тов. Ставский. В процессе обсуждения был вскрыт ряд важных фактов. Писатель Иван Катаев (член партии с 1919 года) в 1928 году ездил к сосланному в Липецк троцкисту Воронскому за директивами о работе литературной группы «Перевал». Активные связи с осужденными троцкистами Катаев поддерживал систематически, оказывая им денежную помощь. Денежную помощь он оказывал осужденным троцкистам Мирову и Малееву. Последний написал книжку, восхваляющую расстрелянного Смирнова, который был тогда директором завода комбайнов. Книжка не увидела света вследствие вмешательства Главлита. Катаев все время покровительствует писателю Зарудину, исключенному из партии троцкисту. В 1932 году Ив. Катаев заявил о ликвидации литературной группы «Перевал». На самом деле группа продолжала существовать при активном участии Воронского. Группа добивалась печатного органа под названием «Тридцатые годы» вплоть до последнего времени, когда Иван Катаев и Пильняк настойчиво стремились получить разрешение на издание альманаха под этим названием. Решением партгруппы постановлено исключить Ивана Катаева из партии. На заседании партгруппы резкой критике подверглась работа журналов и «Литературной газеты». В «Новом Мире» (редактор Тройский) Пикель печатался из номера в номер. Тройский не мог дать удовлетворительных объяснений по этому поводу. Редактор «Красной нови» Ермилов активно защищал связанного с Каталыновым и арестованного Мазнина. В аппарате редакции работает бывший секретарь Каменева - Черняк. В «Октябре» печаталась Серебрякова; в устроенной «Октябрем» дискуссии об историческом романе выступали Фридлянд и ТерВаганян, выступления их были напечатаны в журнале. В «Театре и драматургии» Афиногенов вообще печатает сомнительных людей (бывший белогвардеец Крути, Зонин) по мотивам, как выразился Ставский, неделового порядка, т. е. за то, что они хвалят пьесы его и его друга Киршона. Удалению таких сотрудников Афиногенов всегда сопротивлялся. «Литературная газета» не только не вела работы по разоблачению троцкистов и зиновьевцев в литературе, но уже вдни процесса выходила с совершенно академическими статьями и напечатала хвалебную рецензию о книжке арестованного троцкиста Агола. Редактор газеты Субоцкий, который в то же время является военным прокурором, жалуется, что у него нет работников и помощи. 

Резкой критике подверглась работа коммунистов с беспартийными. Приводились факты: Инбер живет сейчас на даче у члена партии Беспалова. Инбер - родственница Троцкого, дочь его двоюродного брата. Инбер выступила плохо на митинге писателей, а в кулуарах говорила, что ее заставили выступить. Беспалов, живя с ней в одном доме, ничего не сделал, чтобы подготовить ее выступление...» 

Это все из докладной записки Отдела культурнопросветительной работы ЦК ВКП(б) секретарям ЦК ВКП(б) об обсуждении писателями приговора по делу так называемого «троцкистско-зиновьевского центра». 

Жизнь, что называется, кипит, и в центре ее важнейшие проблемы «классовой борьбы», где культура и искусство играют судьбоносную роль в достижении целей, поставленных лично вождем. Он погружен во все хитросплетения взаимоотношений творцов, поштучно отбирая тех, кто ставил свой талант на службу советской власти. 

Съезды союзов писателей, композиторов, театральных деятелей, кинематографистов становились событием, как тогда писали газеты, «большой государственной важности». Съезды проходили в Кремле при участии руководителей партии и государства (Сталина, Хрущева, Брежнева), с большим пропагандистским шумом, награждением самых видных творцов государственными наградами и присвоением почетных званий. В итоге минимум полтора десятка писателей стали Героями Социалистического труда, а Михаил Шолохов и Георгий Марков получили это звание дважды. 

Для контраста могу привести лишь один факт. Несколько лет назад на коротком этапе я возглавлял Краснодарское отделение Союза российских писателей. У нас в крае, как известно, сейчас два Союза - российских писателей и писателей России. Еще в девяностые годы писатели с шумом размежевались в поисках дороги к «реке» своей «правды». Сразу после избрания я стал делегатом Съезда российских писателей. Он проходил в Москве в одном из залов пустовавшей тогда Академии общественных наук. 

Впечатление осталось грустное. Председатель нашего Союза поэт Кублановский на съезд не приехал (говорят, живет где-то за границей), а пространство президиума заполняла шустрая поэтесса неопределенного возраста, похожая на маленькую вертлявую птичку, бесконечно чирикающую, в основном в своих личных интересах. 

Зал был переполнен пожилыми людьми - все, как один, писатели, точнее, члены Союза. Выступающие жаловались на жизнь, особенно равнодушие властей к писательским нуждам. Кстати, на том съезде я не заметил ни единой телекамеры. Судя по общественному мнению, мы не интересовали никого. Зато в соседнем, таком же арендованном зале проходил съезд обманутых дольщиков. Там от всевозможных телекомпаний было не протолкнуться. 

Я все понял и, вернувшись в Краснодар, тут же подал в отставку, чтобы не быть очевидцем и участником тихих кладбищенских проводов великой российской литературы, в том числе и на Кубани, где когда-то плодотворно работала одна из самых больших на Юге России ее ячеек, имевшая в своих рядах двух лауреатов Государственной премии и двух - Сталинской. 

СКВОРЦЫ ПРОПАВШИЕ ВЕРНУТСЯ 

В середине восьмидесятых годов волею обстоятельств я оказался на мелкой чиновничьей должности (помощник одного из замов председателя крайисполкома), где попытался укрыться от железных клыков тогдашнего секретаря крайкома партии по идеологии. Его опасались многие, и не без оснований, особенно молодые и дерзкие, желающие через вторую древнейшую профессию утвердиться на жизненной тропе, чего тот не терпел и не скрывал этого, скручивая в бараний рог всякого, у кого вопреки всему «глаза горели, а душа пела». 

Вообще для советской журналистики, особенно провинциальной, озабоченной призывами еще «теснее сплотиться вокруг ЦК», решавшего все и за всех, - явление типическое. Тут проблем для властей не было, и если вопросы возникали, то только по степени «скручивания». На Кубани, на мой взгляд, благодаря тому идолу (к тому же многолетнему) «дуга» сгибания была донельзя крутая, поэтому ежели тобой стали заниматься, то усилия сводились к одному: будем откручивать или сразу отрывать? Иногда делали то и другое одномоментно. 

Спрятавшись в сумеречных омутах крайисполкома, я затаился, как в приозерном шалаше, постепенно достигнув цели - меня подзабыли и перестали считать тем, кого причисляли к диссидентам. Кто это, я не знал, хотя и догадывался. Тем более на должностях помощников крупных работников советской номенклатуры часто сидели газетные «расстриги», в задачу которых входило строчить приветственные спичи по любым поводам. Это они делали замечательно, вне зависимости от предмета торжества: знамен, надоев, привесов, запусков, вручений, открытий или закрытий чего-то. 

С социальной точки зрения мы были тени, появлявшиеся и исчезавшие, не имевшие ни запаха, ни цвета, ни тем более голоса. Я и не заметил, что вскоре стал кротким, как церковная мышь, с буднями, похожими на биллиардные шары, и двумя умеренными приятностями - второго и шестнадцатого числа каждого месяца. Но самое плохое, не видел главного - света в конце тоннеля. В таком качестве я прослужил в «казенном доме», страшно подумать, почти 17 лет, забыв о журналистике, казалось, навсегда. Откровенно говоря, меня сие обстоятельство иногда гнобило, но, вспоминая «клещи» многопалых идеологов, успокаивался, убеждая себя, что жизнь все равно удалась. К тому же помнил вещую судьбу Тараса Шевченко, за вольнодумствующие дерзости угодившего в солдатчину и выжившего только благодаря овладению военным ремеслом на уровне совершенства. Это и спасло великого поэта от духовной деградации. Я не поэт, и уж тем более не великий, но помощником слыл неплохим. Тем более что именно тут судьба свела меня с человеком высочайших профессиональных и человеческих качеств - Виктором Даниловичем Артюшковым. Я проработал с ним 10 лет и 10 дней и горжусь, что одна из улиц Краснодара носит сегодня его имя. 

Надо отметить, что он меня никогда не хвалил, но и не сильно корил. Да в принципе было не за что. Я все знал, всех помнил, быстро и хорошо писал, причем на любую тему - от побед в соцсоревнованиях до речей на кладбище. В короткие минуты мог созвать на совещание любое количество нужных людей. Ни с кем не ссорился, не корчил из себя носителя какихто «дворцовых» тайн, не совал нос, куда не следует. Более того, многим, как мог, помогал и вскоре прослыл человеком, который лихо пишет служебные письма в высокие адреса. Тот, кто ведал, что это такое, хорошо понимал, что значит подготовить проект письма в ЦК КПСС или Совет министров за подписью первого секретаря крайкома партии и председателя крайисполкома. Особенно в таких «земных» управлениях, как жилищно-коммунального хозяйства или торговли, да, впрочем, любого, когда в три четверти страницы нужно складно и доказательно втиснуть предмет обращения на фоне ярких достижений департамента, края и страны в целом. 

Я набил руку так, что когда за проделку личного свойства, но, главное, в назидание другим меня собрались было с треском выгнать, несколько начальников важных отраслей пришли к тогдашнему руководителю крайисполкома с настоятельной просьбой взять «отщепенца» (то есть меня) на поруки. Тот подумал-подумал и дал согласие ограничиться выговором. 

Случай был из ряда вон, тем более что мелкотравчатые парторговики еще долго урчали, считая, что я слишком легко отделался. Зализывая раны, я думал, что жизнь действительно сложилась, ведь при советской власти любой чиновник должен был знать, где проходит черта, за которую соваться не следует. Я вообще никуда не совался, тем и выжил. 

Единственное, что раздражало, это система партийного просвещения, когда всякую неделю надо было полтора часа выслушивать общеизвестное в исполнении унылого лектора из «общества по распространению». Не ходили только те, кто учился заочно, но поскольку я уже имел университетское образование, такой возможности был лишен. Сделал попытку прогуливать, но скоро осознал, что в подобных организациях система воспитания кадров воспринималась как ритуал верности идеалам марксизма-ленинизма и «сход» с той линии всегда заканчивался нехорошо, а персону моего уровня могли прихлопнуть, как муху вчерашней газетой. 

Как бывает, многое изменил случай. Однажды я познакомился с заведующим кафедрой истории КПСС Кубанского университета Иваном Ивановичем Алексеенко. Не помню, что послужило поводом, но, узнав, что я по образованию историк, он вдруг предложил мне поступить в аспирантуру. 

- Почему нет? - смекнул я. - Стану заочником... 

Словом, сдал экзамены и был зачислен. Правда, не сильно хорошо, без единой пятерки, но все равно приняли: сыграло «обаяние» крайисполкома. Принес парторгу справку, что отныне учусь в аспирантуре, и на законных основаниях прекратил ходить на занятия, ни разу, однако, не появившись и у Алексеенко. Он, святой человек, звонил мне, деликатно напоминал, приглашал на какие-то конференции, симпозиумы, иногда осторожно журил, что скоро защита, а у меня и конь не валялся. 

Я уж не помню, что заставило, но однажды Алексеенко попросил меня найти в архиве крайисполкома документ, подтверждающий какие-то даты о начале развития рисосеяния на Кубани. В те времена по этому поводу гром гремел и земля тряслась - Сергей Федорович Медунов обещал Брежневу миллион тонн риса. 

С помощью Саши Чабана, главного исполкомовского юриста и славного человека, я покопался в архивах и обнаружил, что гром почти такой же силы звучал еще до войны, когда строили Тщикское водохранилище, но не столько по причине риса, сколько из-за наводнений, периодически покрывавших мутной жижей левобережье кубанской низменности от Усть-Лабы и далее безбрежно. Стал копать дальше и обнаружил, что Краснодарское водохранилище (причем на нынешнем месте и в современной конфигурации) было задумано аж в тридцатые годы прошлого века, да возможностей начать работы не было. 

Под настольной лампой листал пожелтевшие страницы стенограмм партконференций, дивился энергии и энтузиазму людей, горячо отстаивающих идею возведения по тем временам просто невиданного объекта. И это при том, что уже начали строить Тщикское, доставив туда аж 75 тысяч лопат. Завершили его перед войной методом, проще не придумаешь: «Бери больше - кидай дальше». 

Продолжение следует...

За всеми важными новостями следите в MAX, Telegram, во «ВКонтакте», «Одноклассниках», YouTube и на  Rutube