Тайны черноморских линкоров

Краснодар, 3 апреля – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, посвященной кораблям, бороздившим воды Черного моря в трагические для Родины годы.

Мы продолжаем публиковать первую главу 16-й книги известного кубанского писателя Владимира Рунова «Тайны черноморских линкоров». В нее вошли произведения самых разных жанров - от исторической публицистики и портретных очерков до киносценариев, написанных давно, но, к сожалению, так и не получивших воплощения на экране, хотя и заслуживших одобрение видных кинокритиков. 

ВЛАДИМИР РУНОВ, писатель, доктор филологических наук, профессор КГИК, кандидат исторических наук, заслуженный работник культуры России, заслуженный журналист Кубани и Адыгеи, Герой Труда Кубани.

Продолжение. Начало в № 812 (361) от 25 марта 2020 г. 

Среди жертв битвы за Новороссийск числится и единственный сын первого наркома просвещения Советской России - еврея Анатолия Васильевича Луначарского, тоже Анатолий, талантливый писатель и молодой флотский офицер. Он погиб при высадке десанта в акваторию порта, когда торпедные катера пробили брешь в заградительных молах и десантники пошли в лоб немецкой обороне. 

А знаменитый Павел Коган, в девятнадцать лет потрясший советское поэтическое пространство легендарной «Бригантиной»! Она ведь до сих пор открывает в стране все бардовские фестивали. Вспомните, как и сами, наверное, хоть однажды, но пели вместе с восхитительным, сближающим души разномастным хором: 

Надоело говорить и спорить 

И любить усталые глаза... 

В флибустьерском дальнем синем море 

Бригантина поднимает паруса…

Павел Коган погиб двадцати четырех лет от роду возле того самого «синего моря», что так вдохновенно воспел. Он пробирался во главе разведгруппы в район Сахарной Головы и попал под перекрестный огонь немецкой мотопехоты, занимающей позиции вокруг Новороссийска. 

Перед войной Павлик женился на юной поэтессе, очаровательной Леночке Каган. Когда все началось, он сразу подал прошение, чтобы его отправили на фронт, хотя по состоянию здоровья был непризывным. Брать не хотели, но перевесило отличное знание немецкого языка. Молодые супруги долго стояли, обнявшись, прямо посреди площади трех вокзалов, поклявшись, что после войны встретятся именно тут, в самом живом месте Москвы. 

Павлик считал себя удачливым, о чем часто писал жене. Но однажды в солдатском треугольнике Лена вдруг нашла давнее его стихотворение, переписанное, видимо, в окопе, впопыхах - торопливый карандаш в нескольких местах порвал бумагу: 

...Ветер. Ветер. Ветер тополиный 

Золотую песню расплескал... 

И бежит от песни след полынный - 

Тонкая и дальняя тоска... 

На кого ты, девушка, похожа? 

На года, надолго, навсегда 

По ночам меня тоской тревожит 

Горькой песни горькая беда... 

А через пару недель в переполненный коммуналками и бедами московский дом пришло письмо в казенном конверте. На плохой бумаге слепыми буквами проступали страшные, но такие обыденные для того времени слова: «...Пал смертью храбрых в боях за Советскую Родину... Вечная слава...» 

Несколько дней Лена проплакала, не веря, что Пашки уже нет, слепо глядя в окно, за которым догорала осень. Осень второго года войны... Войны, которой, казалось, конца не будет... А потом, поняв, что она уже вдова, принимает единственное верное с ее точки зрения решение и, торопливо приведя себя в порядок, бежит в ближайший военкомат. Из всех армейских дел она знала лишь одно - язык врага. Что, в конце концов, и перетянуло... 

Это была та самая Елена Ржевская, лучшая переводчица СМЕРШа, что гвардии лейтенантом дошла до Берлина, та, что хранила в полевой сумке челюсть Гитлера, что много лет спустя в образе известной писательницы Елены Моисеевны Ржевской самому Георгию Константиновичу Жукову открывала тайну смерти фюрера. Суровый маршал всегда встречал ее у дачных ворот, а при прощании обязательно целовал руку. Он ведь знал, чего стоят ее два ордена Отечественной войны, один - полученный в боях за столицу Рейха. 

А Ржевской Лена Каган стала после того, как с пронзительной болью описала страшную судьбу маленького русского городка Ржев, за что получила статус его почетного гражданина и псевдоним, постепенно перешедший в собственную фамилию. Вот такие необыкновенные пересечения часто выдает непредсказуемая судьба. 

Когда Леонид Ильич Брежнев в 1974 году вручал Новороссийску золотые знаки отличия города-героя, он останавливался в лучшей городской гостинице под названием «Бригантина». Самой известной и по сию пору, хотя бы тем, что в ней трое суток жил генеральный секретарь ЦК КПСС. По тем временам это было круче некуда. Но и сейчас в «Бригантине» припоминают порой Пашу Когана, самого романтичного поэта довоенного времени, чья могила где-то на Сахарной Голове, вырытая наспех и временем стертая без всякого следа... 

Уйдя на пенсию, Яков Григорьевич Швыдков как-то стремительно постарел, поседел, стал нетороплив, еще более раздумчив. Он давно жил в Краснодаре, и как у каждого старика, преодолевшего стремительную, но долгую жизнь, у него были какието свои заветные темные аллеи, где гулялось неторопливо, а размышлялось покойно. Он вообще в старости оказался очень уютным человеком, свободным от влияния своих громких должностей. 

Однажды я его встретил в городском парке - и не узнал, а он меня окликнул. Право же, парковая скамейка, да еще в пору, про которую поэт, переполненный чувствами, воскликнул: «А на Кубани осень золотая!..» - прекрасная пора и лучшее место для задушевного разговора. Снова коснулись Новороссийска, опять вспомнили дорогие сердцу времена, да и имена тоже. Были среди них Холостяков и, конечно, Куников, тем более что судьба в конце концов соединила их самым неожиданным образом - Георгий Никитич женился на вдове Цезаря Львовича. 

«Произошло это, по-моему, уже после войны, - рассказывал Швыдков. - Холостяков ведь первую жену потерял. Она была тоже фронтовичкой, даже участницей Советско-Финской войны. Отечественная их надолго разлучила. Он нашел ее уже после победы. Прасковья Ивановна приехала к нему в Измаил, где муж командовал Дунайской флотилией, уже глубоко больной. Вскоре там и скончалась... 

А с Натальей Куниковой познакомился, по-моему, еще во время войны. Она с маленьким сыном приезжала в Геленджик, и Георгий Никитич сопровождал ее на могилу мужа, ту, первую, что выкопали на городском кладбище. Потом вел с ней переговоры по поводу переноса праха в Новороссийск. Словом, какие-то симпатии наметились, тем более что Наташа была хороша собой. Но сказать о своих чувствах Георгий Никитич долго не решался, даже когда количество встреч перешло в какое-то новое качество. Он всегда ждал ее, и если говорил с ней, то обязательно с теплотой, но все-таки чаще это были встречи друзей, особенно когда Наташа нуждалась в какой-то житейской помощи, поддержке, заботливом участии. 

Лишь в 1951 году, после окончания академии Генштаба, когда Холостякову предстояло вновь служить на Дальнем Востоке, на сей раз командующим флотом (в ту пору ТОФ разделили на два флота - 7-й и 5-й; у него был седьмой), решился. Написал письмо, в котором предложил руку и сердце. Наталья ответила короткой телеграммой: «Согласна зпт твоя Наташа тчк». 

- Как-то в разговоре он пошутил, - рассмеялся Швыдков. - Говорит: «Думал, что фамилию мне судьба дала навечно, так и помру холостяком. Ан нет! Бог заметил и наградил меня замечательной семьей...» Смешно, а ведь более всего любил песню, помните, по-моему, Кикабидзе поет:

Вот и встретились два одиночества, 

Развели у дороги костер, 

А костру разгораться не хочется… 

Вот и весь, вот и весь разговор...» 

Но их «костер» разгорелся ярко и замечательно. Как говорится, с одной спички - и сразу пожар. Вскоре родился сын, назвали его Георгием. Старший, Юра, пасынок, стал воистину родным и близким. Вообще Никитич в семье излучал ту доброту, которая, быть может, на службе ему несколько мешала. Он ведь любого матроса или лейтенанта безусого иначе как сынком и не называл. 

Казалось бы, все наконец устаканилось: служба, семья, дети, признание, на погонах еще одна звезда - стал вицеадмиралом. А флот (даже 7-й) - это блестящая перспектива! Глядишь, через пару лет станет полным, трехзвездочным адмиралом, а там дальше - как настоящие звезды сойдутся?.. - Швыдков надолго задумался, а потом, глядя в пространство, как в пустоту, продолжил: - Но на том «небосводе» опять что-то неладное случилось. Летом 50-го года начался очередной передел мира - вспыхнула война на Корейском полуострове, мгновенно втянувшая в конфликт монстров - США и Великобританию с одной стороны, СССР и Китай - с другой. Скажу тебе, очень опасная сложилась ситуация. Ее тонкости сейчас подзабыли, но это была такая бойня, особенно если учесть, что началась эра реактивной авиации, и СССР выставил лучших боевых летчиков во главе с легендарным Иваном Кожедубом. И моряков сильных, главным образом подводников, прежде всего 7-го, «холостяковского» флота. В связи с этим очередная неприятность настигла Георгия Никитича именно в самый разгар так называемого конфликта между Северной и Южной Кореей, причем там, где ее чаще всего моряки и ожидают - на больших глубинах...» 

За две недели до нового, 1953 года на боевую позицию в Японское море из главной базы флота Советской Гавани ушла дизельная подводная лодка под номером «С117», типа «Щука», не новая, но самая большая субмарина того периода, имея экипаж в 52 человека и полный запас вооружения. 

Ночью 15 декабря командир в последний раз вышел на связь, а дальше глухое молчание. Что произошло, неизвестно по сию пору, как и место гибели. Наиболее вероятное предположение - внезапная атака американской подлодки, которые в том районе шныряли десятками... 

«Надо было кого-то наказать (Сталин еще жив), в итоге сняли командующего, - Швыдков развел руками, словно безоговорочно соглашаясь, что начальник всегда и везде виноват в первую очередь. Я было вступил в спор, но он меня осадил единственным аргументом: 

- На флоте было, есть и, надеюсь, всегда будет безоговорочное единоначалие, а командир - бог, царь и главный воинский начальник. Тебе дано право принимать решение, будь любезен нести за него ответ с высоты любого уровня. Командующий - в первую очередь... 

Я говорю это столь уверенно, поскольку семь лет сам «драил медяшку». Это, брат, нелегкое дело, если взять во внимание, что три из них пришлись на войну, которую провел на корабле такой активности, что один из немногих удостоен ордена Боевого Красного Знамени...» 

Право же, для понимания того, что Швыдков вкладывал в понятие «драить корабельную медь», надо знать, что такое краснознаменный лидер «Баку», где он служил старшиной первой статьи и почему самые большущие начальники ВМФ (включая Горшкова) его, партийного «генерала», именовали прежде всего капитаном III ранга. 

Земляк Шолохова, уроженец хутора Кружилинского, из семьи беднее не придумаешь, Яков на службу попал по призыву еще до войны, и сразу в учебный экипаж, во Владивосток. Корабль, на котором он служил торпедным электриком, имел три названия: строился как «Киев», в состав флота принят как «Орджоникидзе», а в войну уже вошел как «Баку». С этим именем и остался в истории отечественного флота. 

«Лидер - это эсминец, возглавляющий миноносный дивизион, - пояснял мне Швыдков. - По тем временам он при максимальном ходе в 43 узла (сумасшедшая скорость) нес два десятка крупнокалиберных торпед, две сотни мин и полсотни глубинных бомб. Запас хода тоже запредельный - больше пяти тысяч миль. Словом, корабль классный, но служить там было непросто... 

Сказать «непросто» - это значит ничего не сказать. Отряд тихоокеанских кораблей (экспедиция особого назначения - ЭОН-18) 15 июля 1942 года (самый пик войны - немец пошел на Сталинград) в составе лидера «Баку» и еще трех эсминцев вышел из залива Петра Великого на север. Корабли изменили облик: имена были завешены стальными листами, трубы перекрашены, с бескозырок сняты ленты с названием кораблей. Началась сугубо тайная операция, впереди был длинный путь через суровые просторы Ледовитого океана. Цель - Северный флот. Преодолевая торосистые льды, шли четыре месяца. Лоцманом был прославленный полярник, капитан «Челюскина» Воронин...» 

Слушая Швыдкова, я думал: вот где хранится бездна сюжетов для захватывающих сериалов. Будет так же волнующе, как в «Семнадцати мгновениях», только все правда. Как ломали паковый лед, как меняли в ледяной купели полярных морей винты, как тащили на буксире друг друга, как латали пробитые борта, а главное - как готовились вступить в бой простые парни в матросских робах, вчерашние рабочие, колхозники, студенты, инженеры, рыбаки, портовики, таежные охотники, зоотехники, медики, конторщики. Невероятно, но они, совсем молодые люди, представители десятков национальностей, объединенные одной военной формой, одной корабельной броней, а главное - одной идеей, без единой потери преодолели путь в семь тысяч миль, пока не увидели на горизонте Кольского залива эсминец «Гремящий» под флагом командующего Северным флотом Арсения Головко. Он лично вышел встречать тихоокеанцев...

«Мы почти сразу вступили в боевую работу, - рассказывал Швыдков. - Уже в начале ноября разгромили несколько береговых батарей противника. Так шваркнули главным калибром, что потом черный дым долго клубился в качестве целеуказания. Но главной нашей заботой стало конвоирование транспортов союзников, идущих в Мурманск с оборонными грузами. Однажды в Баренцевом море нас чуть не угробил зимний шторм. Я такого ни до, ни после ни разу не видел - воистину светопреставление. А в центре мы - «Баку» и миноносец «Сокрушительный»! У нас сорвало пушку главного калибра, разрушило стеллажи глубинных бомб... А «Сокрушительный», разломившись на глазах, погиб. Мы пытались кого-то найти, но на базу вернулись одни, истерзанные, с тяжелыми ранами - как корабельными, так и душевными. 

Невероятно, но через две недели уже громили противника у северного побережья Норвегии. Моя торпеда потопила тогда транспорт, судя по всему, с боезапасом. Бабахнуло так, что клотик врага еще долго крутился под облаками...» Вот почему они с Холостяковым всегда общались на своем, хорошо понимаемом языке. Когда Никитич приезжал в Новороссийск, первый секретарь отставлял все дела. Они были интересны, а главное - понятны друг другу не только тем, что прошли войну по самым острым ее лезвиям. Просто по-человечески оказались близки, характерами притягивались. Оба спокойные, рассудительные в принятии и исполнении решений, как своих, так и вышестоящих. Причем, что даже странно для людей такой категории, симпатичны друг другу с той степенью самоиронии, что позволяет всегда сглаживать самые острые углы, где бы они ни возникли. 

Правда, до конца жизни оставаясь правоверными партийцами, никогда не касались того, что хоть в малой степени деформировало официальную версию новороссийских десантов. Например, Куников русским оставался аж до 1972 года, пока министр обороны СССР маршал А. А. Гречко в журнале «Новое время», в числе других многонациональных защитников, павших в битве за Новороссийск, не признал командира легендарного десанта на Мысхако Цезаря Львовича Куникова тем, кем он был всегда - евреем. 

Продолжение следует...

За всеми важными новостями следите в MAX, Telegram, во «ВКонтакте», «Одноклассниках», YouTube и на  Rutube