Тайны черноморских линкоров

Краснодар, 28 февраля – Юг Times. «Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, посвященной кораблям, бороздившим воды Черного моря в трагические для Родины годы.

Мы продолжаем публиковать первую главу 16-й книги известного кубанского писателя Владимира Рунова «Тайны черноморских линкоров». В нее вошли произведения самых разных жанров - от исторической публицистики и портретных очерков до киносценариев, написанных давно, но, к сожалению, так и не получивших воплощения на экране, хотя и заслуживших одобрение видных кинокритиков.

ВЛАДИМИР РУНОВ, писатель, доктор филологических наук, профессор КГИК, кандидат исторических наук, заслуженный работник культуры России, заслуженный журналист Кубани и Адыгеи, Герой Труда Кубани.

Продолжение. Начало в № 2 (351) от 15 января 2020 г. 

Георгий Холостяков в том указе, что в предъюбилейные майские дни 1965 года присваивал полководцам вослед давно заслуженному звания Героев, замыкал список. И не потому, что самый младший по званию (всего лишь вицеадмирал - две малые звездочки на погонах), а просто по алфавитному порядку. 

Хотя, если откровенно, внешне он в меньшей степени, чем все остальные, напоминал победительного героя, особенно рядом с маршалами, что в жизни, что на снимках, смотрящими с них властным насупленным взором. Батицкий, например, что сей указ возглавлял да и Берию расстреливал. 

Ох и суровый был мужик, даром что хохол! Полная противоположность скромному белорусу Холостякову, всегда доброжелательному и улыбчивому. Правда, видел я Георгия Никитича уже в преклонном возрасте, в первый раз в штатском, в котором более похож на бухгалтера жилконторы, чем на «всесокрушающего воеводу», у которого боевых наград по золоченый адмиральский пояс.Иду как-то осенью в Новороссийске улицей Цедрика (это в центре) и вижу Виктора Салошенко, беседующего с каким-то сильно пожилым человеком в простецком дождевике и затрапезной кепке, с какими старики обычно не расстаются до конца жизни. Виктор в ту пору занимал должность второго секретаря горкома комсомола - высокий, красивый, до безобразия самоуверенный, потому как к несомненным организаторским достоинствам добавлялась еще слава плясуна, певуна, игруна на баяне, ну и, конечно, звонкоголосого трибуна, пока еще городского масштаба. 

Словом, яркий молодежный вожак, довольно внезапно вскоре занявший пост главного кубанского комсомольца - первого секретаря крайкома ВЛКСМ, где деловые качества, соединенные с агитбригадовскими замашками, позволяли ему в любой возвышенной, особенно коллективистской обстановке (в Кремле, например, в перерыве между заседаниями съезда комсомола), вдруг оглушительно, на весь гигантский вестибюль, запеть: 

...И снег, и ветер, 

И звезд ночной полет... 

Меня мое сердце 

В тревожную даль зовет... 

Надо ли сомневаться, что в таком ярком «оперении» он был любим массами (особенно барышнями), а главное - замечен партийным начальством. 

Но в общении с тем дедом Витя стоял, не привычно развернув грудь «комсомольского гвардейца», а почтительно переминаясь с ноги на ногу и даже слегка пригнувшись - собеседник был невысок. Поговорив, они разошлись, и я, подойдя к Салошенко, поинтересовался, просто так, для начала разговора: 

- Дедуля - кто? 

- Ты это серьезно? - вытаращил глаза Виктор. 

- Чего - серьезно? - Не знаешь этого человека? 

- Нет! - честно признался я. 

- Ну, темнота! - Салошенко не скрывал укоризны. - Это адмирал Холостяков, герой обороны Новороссийска! Вечный огонь на площади Павших героев зажигал... 

- Извини... - забормотал я, а когда подробнее узнал, кто такой Холостяков (особенно после того, как лично познакомился с ним на телевизионных встречах), в полной мере оценил тогдашнюю почтительность Салошенко, много, кстати, сделавшего для увековечивания памяти малоземельцев, особенно когда возглавлял комсомол Кубани. 

Сегодня создается впечатление, что снова наметился некий разворот к героике Великой Отечественной войны и современный кинематограф один за другим «вбрасывает» на телеэкран бесконечные военные сериалы. Кажется, радоваться надо, а во мне возбуждается профессия по университетскому диплому - учителя истории. Я вижу, как нынче бесцеремонно нарушаются все признаки эпохи: в событиях, костюмах, декорациях, обстановке, оружии, формах общения и прочем таком же. 

Если Алексей Герман, Юрий Озеров или Сергей Бондарчук скрупулезно следили, чтобы каждая петличка, всякий знак на гимнастерке соответствовали времени и отражаемым событиям, то сегодня всем наплевать на то, какие ордена на герое и как они расположены на обмундировании, лишь бы блестело. Я, например, видел, как на гимнастерке кинокрасноармейца начала войны рядом с медалью «За отвагу» (кстати, на большой колодке, чего тогда не было) висела юбилейная медаль «Тридцать лет Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.». 

Кто воевал, тот знает, что орден Отечественной войны появился на фронте в начале 1943 года и носили его обязательно на правой стороне груди, да поначалу он шел на небольшой колодочке. Тонкости, но для достоверности кинопроизведения очень важные... 

Герман, Озеров, Бондарчук этим владели в совершенстве, а нынешний выпускник ВГИКа не знает (да и знать не хочет), потому как понимает одно: кино, которое он лепит из подручного материала, костюмируя героев, а особенно массовку, в то, что Бог послал, - одноразового пользования. Вытолкнул на экран, денег срубил, а дальше по схеме - использовал и выбросил. Туда, дескать, ему и дорога! Все равно второй раз смотреть никто не станет. И так все ясно... 

А уж что касается сюжета, то тут часто и густо авторский бред вообще заводит зрителя в такие смысловые дебри (кстати, сюжеты, регулярно повторяющиеся), что только диву даешься! Пальба идет такая, что никаких боеприпасов не напасешься, а если сравнить с настоящим боем - тем более... 

Мой командир дивизиона по буйнакской артиллерийской бригаде Леонид Тихонович Яманов (во время войны - гаубичный комбат) рассказывал, что если на суточный бой дали по десятку снарядов на орудие, то это выше крыши, а так - три-четыре, а если пять, то уже радируют в полк: 

- Спасибо, товарищ майор, за заботу! 

А у Никиты Михалкова в его ратных фильмах пороху наверняка сгорело больше, чем за все 225 суток непрерывных боев на Мысхако, где каждый патрон, а уж тем более снаряд был на особом счету, как невероятная ценность, которую, прежде чем дослать в казенник, надо на руках или на горбу тащить много километров или, что еще сложнее, плыть несколько миль. 

Убежден: сделай молодые творцы шаг в сторону исторической достоверности - и сразу увидят столько потрясающих воображение сюжетов, что хватит на десятки серий, где правда жизни будет увлекательнее всяких художественных, вымыслов. И не нужно перелицовывать «старье» или выдумывать новое, лишь фантазируя на тему, поскольку правда войны намного убедительнее и интереснее, чем «белые тигры» или прочие тени, блуждающие по лесным болотам по воле болезненного воображения на грани творческой импотенции. 

Один из самых замечательных сюжетов на военную тему - жизнь и судьба Георгия Холостякова, прикоснувшись к которым, в полной мере начинаешь сознавать, что такое настоящее служение Отчизне. Это когда гражданская убежденность и личное мужество сливаются в драму, что никакому фантасту не под силу даже представить... 

Будущий адмирал ни по каким признакам моряком стать не собирался. Он родился в самом начале прошлого века в городке Барановичи недалеко от польской границы и уже мальчишкой в полной мере окунулся в то, что потом на долгие годы станет его судьбой, то есть в войну. 

Поскольку отец был паровозным машинистом и семья жила возле станции, пацан с утра до вечера болтался в скопище до зубов вооруженных людей. Дело в том, что с началом Первой мировой войны именно в Барановичах размещалась Ставка Верховного главнокомандующего российских войск Великого князя Николая Николаевича, куда раз десять наезжал сам Государь император Николай II. 

- Я его видел вот так, как тебя! - рассказывал Холостяков в одной из телепередач, в которых всегда охотно принимал участие. - Маленький, щуплый, бородатенький, в солдатской гимнастерке. На  царя-то и не похож, к тому же часто сморкался. Помню, платок белый, прямо ослепительный. Видать, простудился, а может, аллергия, так модная сейчас. Лето на дворе, пыль до небес... Только через много лет я понял, что присутствовал на развале Российской империи. Война лишь начиналась, а к нам худшее валом... 

Когда Никитич делился воспоминаниями, оставалось только следить на пределе возможного, кабы чего важного не упустить. Рассказчик был превосходный, с редкой памятью, наблюдательный, особенно к деталям, смысловым тонкостям: 

- Станция наша вроде небольшая, а события через нее покатились, что вулканическая лава. Забита беженцами, войсками - солдаты, пушки, лошади... Кухни полевые дымят, поросята визжат (режут прямо на путях), люди орут, оружие гремит... И над всем этим бедламом извечная российская команда: «Ста-но-вись!» - Никитич входил в образ и, вспоминая прошлое, медленно, но верно загорался. - Рядом граница, поэтому любая заваруха всегда происходила в Барановичах при серьезном оружии. Тащат через станцию все, что на тот момент имеют. И в Империалистическую, и в Гражданскую, и в Отечественную. Открывая для себя мир, чего я только не насмотрелся из окошка нашего барака, сколоченного из отхоженных шпал кованными в депо скобами! Сколько помнил наше житье, всегда креозотом воняло, железнодорожное дерево им пропитывали. 

Бегу как-то по путям босой, скачу через рельсы - мать послала к отцу с обедом. Завязала заботливо в льняной мешочек, пошитый специально, строго наказав, чтоб не уронил. Несусь, как заяц, огибая то кухни полевые, то козлы с винтовками, то барахло беженцев, как вдруг навстречу - батюшки! - свита генеральская. Все блестят, при шпорах, орденах, эфесах, а посредине он, самый незаметный, государь наш, император всероссийский!. Конвой меня за шкирку: 

- Кто таков? Куда? Че несешь? Показывай!.. Объясняю, что отец в рейс уходит, в узелке еда на дорогу... 

- Развязывай... - сотник казачий, наглый такой, нагайка-семихвостка на запястье болтается. А царь услышал, подозвал меня, спросил, сколько мне лет. 

- Двенадцать... - отвечаю, чуть дыша, поскольку уже сообразил, перед кем стою, стянув с головы шапку. И тут он достает из кармана горсть леденцов, кладет мне в картуз и, склонившись, говорит тихо, словно на ухо: 

- Давай беги, а то уедет твой батюшка на фронт без обеда... А это не есть хорошо... 

- Когда меня, - продолжал вспоминать старый адмирал, - в мае тридцать восьмого года взяли по делу командующего Тихоокеанским флотом Викторова, следователь ГПУ, сукин сын, докопался, что я имел контакт с самим царем... Так и записал в деле: «Имел контакт». Да я особо сей факт и не скрывал, друзьям рассказывал, сослуживцам, больше как житейский парадокс, почти анекдот. А он - на! Линию свою гадскую протащил - дескать, я, командир бригады подплава, на самом деле скрытый враг, к самодержавию тянулся с детства... 

Меня тогда «пристроили» к самой ходовой, 58-й статье, как польского, английского и, если не изменяет память, японского шпиона. Спасибо, не прикончили, но в остальном дали на всю катушку - 15 лет лагерей, а потом добавили еще «пятирик» поражения в правах. Мало того, отбывать послали в бухту Ольга, там только кино про Робинзонов снимать... Охранять не надо - места дикие, глухие... За хворостом идешь - смотри, чтоб медведь не задрал. Зимой снег под два метра, а впереди океан. Киты, бывало, на расстояние кабельтова подходили, на нас, доходяг, ноль внимания... 

Георгий Никитич рассказывает спокойно, с вечной своей легкой усмешкой, словно и не с ним все происходило. Судьба-судьбинушка предъявляла ему такие права да требования, что он, помоему, давно перестал чему-либо удивляться. От его ровного, без эмоциональных всплесков повествования отдавало оледеневшей обыденностью такой силы, что казалось, будто вся жизнь прошла в ожидании неминуемой гибели. 

Старый воин не ошибся: он таки погиб, страшно сказать, почти в день рождения. Восемь десятков лет судьба его берегла, когда казалось, что все самое опасное уже давным-давно пройдено. Увы, погиб не в сражении, не на поле брани, не во время торпедных атак из-под арктического льда, не в полярных конвоях, не в десантах на вражеские берега, когда пылало все окрест - земля, вода, воздух. 

Георгий Никитич Холостяков, Герой Советского Союза, почетный гражданин Геленджика, Братиславы и Барановичей, был убит железным прутом в самом центре Москвы, в собственной квартире на Тверском бульваре, знойным полднем 1983 года, когда столицу окольцевали лениво тлеющие торфяники, заполняя раскаленные улицы сизым угаром, а ребятня, не уехавшая в лагеря и на дачи, веселым визгом баламутила городские фонтаны да нечистые воды Москвы-реки. 

У нас еще будет возможность поговорить на эту грустную тему, а пока дослушаем историю о том времени, когда еще Георгию Никитичу казалось, что жизнь тут, на диких берегах Охотского моря, для него и закончится. 

- Сразу после приговора Викторова расстреляли, - продолжал вспоминать Холостяков. - А он ведь, между прочим, один из первых морских офицеров, без всяких условий перешедших на сторону большевиков. Более того, подавлял Кронштадтское восстание, был первым командующим Краснознаменным Балтфлотом. По сути, его создателем... 

Я думаю, по поводу случайной встречи с Николаем II Холостяков больше шутил, но в ГПУ подобные «шутки» умело оформляли в крепкие уголовные дела. Почему, скажем, «польский шпион»? Да потому, что в 20-м году восемнадцатилетний, но уже убежденный большевик Жора Холостяков очутился в одном из самых жарких «котлов» Гражданской войны, на так называемом российско-польском фронте. 

Скажу больше, дело закончилось для СССР поражением (хотя Красную армию вел на Варшаву сам Тухачевский), в ходе которого и были пленены почти двести тысяч красноармейцев. Одним из них был «политрук Жорка», Георгий Холостяков, который, пробыв в плену год, жив остался чудом, если учесть, что вернулась в Россию лишь третья часть солдат Красной армии. Остальные погибли в польских концлагерях от голода, холода, болезней и изощренных издевательств. 

Хотим мы этого или нет, но как раз сверхжестокое отношение к советским военнопленным, оказавшимся в польских застенках, породило, на мой взгляд, жестокость катынского расстрела. Око за око - так, наверное, надо понимать? 

Когда Холостяков вернулся домой, казалось, на том все и завершится, столь истощен оказался еще недавно цветущий и крепкий парубок. Несколько недель лежал пластом, священника хотели было звать для соборования, да молодость взяла свое. Очухался Георгий, уже к весне с трудом, но ковырял лопатой на угольном складе. Получал копейки, но все помощь семье... Однажды присел перекурить, а в газете, от которой оторвал клочок под цигарку, прочитал, что объявлен призыв добровольцев на Красный флот. Рядом с текстом - портрет сияющего парня в распахнутом бушлате за корабельным штурвалом. 

Словом, делает Жора свой судьбоносный выбор, а дальше смышленому и доброжелательному парню сказочно везет. Вы не поверите, но через четыре года он - штурман подводной лодки «Коммунар», ходит в походы, ныряет на глубину, спит в волчьем тулупе, прислонившись к железу, за которым собачий холод. Счастлив безмерно! 

Его карьера развивается столь стремительно, что, когда его объявят «шпионом», скорость продвижения по служебной лестнице станет одним из отягчающих обстоятельств - стремился, мол, попасть в святая святых, поближе к вождю. Зачем? Чтобы по заданию польской разведки совершить покушение. Ни больше ни меньше! Таких, как Холостяков, ГПУ отправляло в террористы сотнями, а когда попадалась фигура особо заметная, то и «сюжет» становился понасыщеннее. Это как раз тот случай... 

Продолжение следует...

За всеми важными новостями следите в MAX, Telegram, во «ВКонтакте», «Одноклассниках», YouTube и на  Rutube