Тайны черноморских линкоров

«Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, посвященной кораблям, бороздившим воды Черного моря в трагические для Родины годы.

В предыдущем номере газеты мы опубликовали четвертую часть первой главы 16-й книги известного кубанского писателя Владимира Рунова «Тайны черноморских линкоров». В нее вошли произведения самых разных жанров - от исторической публицистики и портретных очерков до киносценариев, написанных давно, но, к сожалению, так и не получивших воплощения на экране, хотя и заслуживших одобрение видных кинокритиков.

Владимир Рунов, профессор, доктор филологических наук, кандидат исторических наук, заслуженный работник культуры России, заслуженный журналист Кубани и Адыгеи, декан факультета телерадиовещания Краснодарского государственного института культуры.

И хотя Симонов в своей публикации ни разу не упомянул имя того оратора, но все ведали, что это Епишев. Только он был способен поучать полководцев, хотя многие знали, что однажды «ползание на животе» для заместителя Верховного главнокомандующего едва не закончилось трагически. Дело было под Курском, где Жуков вводил в круг обязанностей только назначенного на должность командующего Воронежским фронтом генерала Н. Ф. Ватутина. Ввод этот означал, как всегда, елозенье по окопам и траншеям под бомбежками и артобстрелами.

Тогда противник загнал Жукова и группу сопровождающих его командиров в траншею. Но мина навесно прошипела над самой головой. В мгновение офицер по особым поручениям (по сути - охранник) Николай Бедов бросился к маршалу и силой положил его на землю. Взрыв грохнул почти рядом. Контузия тогда не миновала Жукова. С той поры он стал неважно слышать, особенно на левое ухо. Крепко оглушило и Бедова.

А под Крымском весной 43-го года, во время прорыва «Голубой линии», заместитель Верховного главнокомандующего несколько суток лично руководил войсковой операцией, наблюдая в бинокль со своего КП за безуспешными неберджаевскими атаками дивизии полковника Пияшева. Немцы, по напору атакующих догадываясь, что где-то рядом таится «могущественная рука», бомбили по площадям, пытаясь нащупать командный пункт русских, в итоге перемешав многострадальную станицу Крымскую и окрестности в дымные руины...

Стоит ли оценивать величину разочарования Симонова и Ордынского, когда на их творческую заявку, предусматривающую воссоздание событий обороны Москвы в реальных интерьерах: Кремле, кабинетах Генштаба, на станции метро «Кировская», куда после первых бомбежек были тайно перемещены службы оперативного управления, в том же Перхушкове, других командных пунктах, откуда шло руководство сражавшимися войсками, - из ГлавПУРа пришла казенная бумага, лаконично предписывающая «ограничиться киноматериалом, снятым во время войны...». И подпись (словно в назидание): «Гвардии полковник Плохой».

Симонов и Ордынский после мучительных раздумий решились показать отписку Жукову, ожидая бурю негодования. Безусловно, Георгий Константинович обиделся и даже возмутился, но не настолько, чтобы похерить саму идею фильма.

— Они думают, что на фронте у меня было время сниматься в кино, — молвил он с видимой горечью, усиленной еще и физической болью. Накануне ходил на рыбалку и, поскользнувшись на мостках, сильно разбил ногу. — Но картина такая нужна. Нужна как воздух. Пройдет время, уйдут участники войны, свидетели тех событий... Тогда неизвестно, что еще придумают, — Жуков усмехнулся, — эти «плохие»... И прочие нехорошие люди-людишки, коих во все времена предостаточно... - маршал поднял голову и твердо, по-жуковски сказал: - Отступать не будем! Надо снимать...

— А где? — хором спросили автор и режиссер.

— Давайте тут, у меня... Авось найдем тихий уголок для беседы... И потом, тоже зона обороны Москвы. Вон половина сосен осколками посечена...

На том и порешили. Но обнаружилась одна закавыка. За забором простирался дачный участок Дмитрия Степановича Полянского, в ту пору члена Политбюро, председателя Совета Министерств РСФСР.

— Вы с ним не встречаетесь? — осторожно поинтересовался у Жукова Симонов.

— По-соседски, за рюмашкой, например, — пошутил писатель. — Да нет, как-то не приходилось... Я с ним лично мало знаком. Да, видимо, и не особо интересен ему, — добавил Жуков с усмешкой и спросил: — А нам-то он чем помешает? Дача моя, с кем хочу, с тем и вожусь...

Симонов промолчал, но выводы для себя сделал.

— Надо бы как-то по-тихому «обозом» нашим сюда просочиться, — посоветовал он Ордынскому.

Тот понимающе кивнул. «Кинообоз» - штука громоздкая (особенно тогда). Лихтваген, тонваген, камерваген - все здоровенные автофургоны, и не заметить их трудно. А узнать, зачем они здесь, наверняка захочется…

Суть проблемы в том, что о Дмитрии Степановиче ходила не совсем добрая молва, как о человеке, полном неукротимой отвязанности в борьбе со всякими отклонениями от большевистских догм. Более того, в пользу подобных действий у него был весомый аргумент: родился день в день с Октябрьской революцией - 7 ноября 1917 года. Кому, как не ему, знаменовать облик и содержание человека новой социалистической формации.

Долгое время у членов Политбюро существовала традиция - перед подъемом на трибуну Мавзолея в честь очередной годовщины Октябрьской революции сердечно трясти руку и взасос целовать именинника, отчего счастливый безмерно Дмитрий Степанович как-то по особому сиял в гранитном обрамлении ленинской усыпальницы, выше всех поднимая шляпу, посылая демонстрантам свои личные приветы.

Полянский, конечно, не Епишев, да и выглядел куда более привлекательно: высокий, стройный, почти всегда с радушной улыбкой на приятном лице. Но, тем не менее, любую подлянку мог совершить, что называется, на голубом глазу, то есть с чистой партийной совестью.

Так однажды произошло с известным сценаристом, драматургом, поэтом и бардом Александром Галичем, который угодил в «ощип», не ведая, что с ним происходит, как говорится, ни сном ни духом. Дело в том, что незадолго до этого зятем Полянского стал молодой симпатичный актер театра на Таганке Ваня Дыховичный (будущий режиссер, правда, известным он стал, когда уже был в разводе).

Ваня был другом Владимира Высоцкого и всех, кто будоражил Москву бардовскими песнопениями, где легкое покусывание властей считалось хорошим тоном, как сейчас говорят, продвинутой молодежи. К слову, Галич был не столь молод, но пользовался в той среде непререкаемым авторитетом, поскольку не столько покусывал, сколько откровенно кусал.

Но радушный Ваня (Ваня - он и есть Ваня), восторженный поклонник всех вольнодумствующих и одновременно любимый зять члена Политбюро, решил сделать тестю приятное и пригласил его на песенный вечер Владимира Высоцкого, совсем не предполагая, что между театральным и партийным «сходняками» лежит пропасть. Ежели туда упасть, то костей уж точно не соберешь, и совсем неважно, кто тебя спихнет - звероподобный Епишев или обаятельный Дмитрий Степанович. Слава Богу, в тот вечер по какой-то причине не пришел Высоцкий и заменить его решили магнитофонными записями Галича.

Как я уже говорил, в отличие от вечно мрачного начальника ГлавПУРа, Полянский производил на окружающих обманчиво приятное впечатление. Когда надо - этакого задушевного «демократа», иногда даже своего парня, как в случае на Таганке. Мне когда-то рассказывал Олег Владимирович Геращенко, бывший помощник Полянского в бытность его первым секретарем Краснодарского крайкома партии (пробыл он им недолго, всего один год, по-моему, 1958-й), как встречу Нового - 1959-го - года по желанию «хозяина» отмечали в актовом зале крайкома, по-семейному, с женами, мужьями, с приглашением всего коллектива - от секретарей приемных до первого секретаря. И елка была...

— Как славно мы тогда пели! - восторженно вспоминал Олег Владимирович.

Правда, после отзыва Полянского в столицу навсегда «расстриженный» из партработников и сосланный на студию телевидения рядовым редактором Геращенко неустанно учил нас, молодняк, как правильно «Родину любить». Мы, дети «оттепели», по его мнению, все делали не так, а главное - болтали много. Тогда уже болтали все, кроме крайних ортодоксов, вроде самого Геращенко, страдавших от того, что времена мертвящего страха уже канули.

В ту пору мы еще не читали Булгакова (поскольку не печатали) и ничего не знали о смысле коллективных песнопений под руководством товарища Швондера. А все так и было, что совсем не мешало спустя несколько лет приятному во всех отношениях Дмитрию Степановичу Полянскому возглавить расправу над демонстрацией протеста рабочих местного завода по поводу повышения цен в Новочеркасске, закончившейся расстрелом: сначала демонстрантов - прямо на улице, а потом зачинщиков - в старой новочеркасской «крытке», спецтюрьме на окраине города, огромном кирпичном узилище с мрачным прошлым еще с пугачевских времен.

Тогда, на Таганке, Полянский до конца дослушал Галича и даже понимающе хмыкнул по этому поводу, на следующий день проинформировал товарищей по партии, какие безобразия творятся под боком у «трудовой Москвы». Реакция последовала незамедлительно.

Сначала Галича показательно вышибли из Союза писателей, потом из Союза кинематографистов, затем выгнали вообще из страны. Больной, после трех инфарктов, с грошовой пенсией, он доживал век на окраине Парижа. Но, несмотря на глубокую инвалидность, не скончался на больничной койке, а погиб более чем загадочно - от удара электрическим током. Хотя в молодости в ташкентской студии Арбузова совмещал актерство с обязанностями театрального осветителя.

Как известно, не он первый, да и не последний, причем во все времена. Часто, например, это происходит в респектабельно-коварном Лондоне. Проницательный Солженицын, хорошо зная подобные «штучки», вообще забежал в Вермонт, американскую глушь, что почище нашей Сибири будет. Боялся, а вот современный доктор Фауст по фамилии Березовский не захотел...

Так что опытный и не раз битый Симонов готовил съемки в Сосновке почти как войсковую операцию, тайно доставляя громоздкое оборудование на дачу бывшего заместителя Верховного главнокомандующего.

За несколько дней до этого вдвоем с режиссером наведались, выяснили, что ни сторожа, ни садовника там нет. Двухэтажный дом охраны давно пустовал, поэтому решили трогаться с восходом, пока честной народ еще почивает. С кольцевой дороги гуськом свернули в лесную глушь и осторожно подъехали к зеленым дощатым воротам. Водитель головной машины торопливо распахнул их, и машины кавалькадой, друг за другом, тихо втянулись под кроны вековых сосен. Только тогда, стерев со лба пот, вздохнули более-менее облегченно...

Беседа с Жуковым вошла в фильм, а потом и в историю нашего Отечества, оставив потомкам реальный образ великого полководца, уже пожилого, но еще крепкого, решительными жестами подчеркивавшего свой рассказ о минувшем, которое его собеседники, особенно Константин Симонов, фронтовой корреспондент «Красной Звезды», знали не понаслышке.

Утро разгорелось в жаркий солнечный полдень, режиссер и писатель скинули пиджаки, а маршал так и остался в фуражке и кителе, словно подчеркивая стремление остаться в памяти именно в том образе, который через годы в разных художественных фильмах потомки будут пытаться воспроизвести силой актерского вдохновения. Лучше всех это получалось у народного артиста СССР Михаила Ульянова, часами, бывало, рассматривавшего хронику с участием маршала, где Георгий Константинович почти всегда суров и непреклонен. Таков он и в его исполнении, вдохновенно игравшего, увы, лишь одну краску. Дочери Жукова, обижаясь, говорили, что отец чаще был другой - радушный, веселый, внимательный к гостям и домочадцам, да и вообще к близким людям.

Писательница Елена Ржевская, во время боев за Берлин принимавшая участие в поисках Гитлера, а потом в опознании его трупа, в годы опалы Жукова несколько раз бывала у него на даче и осталась немало удивленной, когда встретила совсем иного человека, привычный образ которого у нее тоже ассоциировался с представлениями о грозном командующем 1-го Белорусского фронта, где она пребывала в должности переводчицы армейского штаба.

Жукова тогда заинтересовала история, которую Ржевская изложила в журнале «Знамя», в публикации под названием «Берлин, май 1945». Речь шла о сугубо засекреченной операции, связанной с опознанием трупа Гитлера. Настолько тайной, что Жуков и не подозревал, что Гитлера уже в мае 45-го года нашли в состоянии обугленного фрагмента и только по зубным коронкам определили то, что осталось от бесноватого фюрера.

Ржевская какое-то время даже носила в полевой сумке коробку с челюстью Гитлера. Носила до тех пор, пока в одной из частных клиник не обнаружили рентгеновские снимки и золотые коронки, которые не успели фюреру поставить. «Смершевцы» под руководством полковника НКВД Горбушина разыскали даже медсестру, некую Кете Хойзерман, которая держала во рту Гитлера зеркало, пока доктор Блашке пилил золотой мост в верхней челюсти. Хойзерман, осмотрев содержимое коробки, признала: да, это зубы фюрера... Удивить Жукова чем-то было очень трудно, почти невозможно, но после рассказа Ржевской он не скрывал своего потрясения.

— Не может быть, чтобы Сталин об этом знал, — решительно опроверг он гостью. — Я был очень близок к нему. Он не раз меня спрашивал: «Где же Гитлер?»

— А когда спрашивал? — задает вопрос Ржевская.

— В июле, числа девятого или одиннадцатого... Не помню уже точно...

— Должна вас огорчить, Георгий Константинович, к этому времени Сталин уже давно все знал. Более того, с помощью Серова провел проверку, удостоверился…

— Но ведь он меня постоянно спрашивал: «Когда найдете?»

— Очевидно, давал понять, что не знает.

— Зачем?..

Этот вопрос Жуков, скорее, задавал не Ржевской, а самому себе, тем более что разговор происходил более чем через двадцать лет после войны, 2 ноября 1965 года... Вообще это довольно запутанная и малообъяснимая история, почему Сталин скрыл от Жукова очевидность факта убийства Гитлера. Любознательного читателя, которого интересуют подробности, я отсылаю к воспоминаниям Ржевской под названием «В тот день, поздней осенью», где она делится впечатлениями о Жукове, когда уже окончательно рухнула надежда, что с приходом к власти Брежнева опала как-то смягчится.

Леонид Ильич выбрал, пожалуй, худший ее вариант - забвение. Из записок Елены Моисеевны Ржевской я бы выделил для себя лишь одну любопытность, которая рисует образ совсем другого человека по сравнению с тем, что играл Ульянов. Во время разговора с маршалом в комнату вбежала раскрасневшаяся девчушка в пальто и вязаной шапочке. Это была Маша, младшая дочь Жукова.

«...С разбега - к отцу, еще на расстоянии показывая в приоткрытой ладошке яйцо.

— Нашла? — заинтересованно включился он, на равных деля с ней ее занятия и радости.

Она утвердительно кивнула и, не задерживаясь, проворно метнулась к буфету. Я спросила:

— Чье это? — мне оно показалось маленьким, чуть ли не голубиным.

— Куриное, — удивился моему вопросу Георгий Константинович. — У нас десять курочек. Завели. Ей интересно. Она так радуется, когда найдет, - с какой-то особой углубленной серьезностью говорил он.

Он прожил так масштабно, что дробное, житейское едва ли попадало раньше в его поле зрения. И вот десять курочек….

А живая, сероглазая, с ясным лбом девчушка мчится к сказочно-гигантскому буфету и как ни в чем не бывало кладет на него найденное яйцо...»

Безусловно, Жуков был многосложным человеком, у которого сумма выдающихся качеств подчас трудно понималась, а тем более - принималась, особенно теми, кто сам прост, как куриное яйцо. Он как радужная голограмма - под разными углами разный, но всегда ослепительно яркий и ни на кого не похожий. Херувима из него делать, конечно, не следует, тем более время было совсем не для херувимов, но и лишнего придумывать не стоит, особенно о его жесткости.

В годы опалы ни разу ни перед кем не снял шапку, даже когда, возможно, и ждали этого (Епишев, например). Ждали, что придет, о чем-то попросит, поклонится, может быть, голову повинную опустит. Для ничтожеств это всегда повод унизить великих милостью, поиграть в одолжение, показать, что «на этом свете вы без нас вообще ничто».

Единственный раз Жуков письмом обратился к Хрущеву (так как тот лично не принимал), когда вознамерились отобрать дачу в той же Сосновке. Да и не с просьбой вовсе, а напоминанием, что есть постановление Совета Министров СССР за подписью Сталина о предоставлении ему государственной дачи в пожизненное пользование. Хрущев приказал порыться в архивах. Порылись, бумагу нашли и только тогда отстали. Зато когда 18 июня 1974 года Георгий Константинович скончался, ровно через неделю (даже девять дней не дали отметить) его семнадцатилетнюю дочь-сироту и старуху-тещу с дачи выселили. Говорят, сам Брежнев распорядился...

Эпоха ведь наступала прелюбопытная. Никто тогда и в страшном сне представить не мог, что так славно играющий ямочками на загорелых щеках, бесконечно обаятельный «новый» Ильич сам имеет притязания на особое место в истории Великой Отечественной войны. Объяви он в году 65-м в подробностях, чем сердце успокоится, за сумасшедшего свободно бы сочли...

Продолжение следует...

За всеми важными новостями следите в MAX, Telegram, во «ВКонтакте», «Одноклассниках», YouTube и на  Rutube