Тайны черноморских линкоров

«Юг Times» продолжает публиковать главы из книги, посвященной кораблям, бороздившим воды Черного моря в трагические для Родины годы.

Владимир Рунов, профессор, доктор филологических наук, кандидат исторических наук, заслуженный работник культуры России, заслуженный журналист Кубани и Адыгеи, декан факультета телерадиовещания Краснодарского государственного института культуры.

В предыдущем номере газеты мы опубликовали третью часть первой главы 16-й книги известного кубанского писателя Владимира Рунова «Тайны черноморских линкоров». В нее вошли произведения самых разных жанров – от исторической публицистики и портретных очерков до киносценариев, написанных давно, но, к сожалению, так и не получивших воплощения на экране, Тайны черноморских линкоров хотя и заслуживших одобрение видных кинокритиков.

Советский Союз уже начинал широкомасштабную программу строительства крупных боевых кораблей, и «Алексеев» больше был нужен как объект, с которого можно было снять пушки и броню. Однако, как я уже говорил, с передачей Бизертской эскадры ничего не получилось, что еще более обострило проблему изготовления броневых плит, особенно для новых советских линейных кораблей.

В начале 30-х годов Тевосян был назначен управляющим объединением заводов качественных сталей и ферросплавов, и чтобы наладить производство брони, стал по всей стране искать молодых и способных металлургов. Одним из первых в поле зрения попал его однокашник по Горной академии Василий Емельянов, талантливый инженер, специалист по выплавке высококачественных металлов. В ходе встречи, которую Тевосян проводил уже в должности начальника спецуправления по производству брони, Емельянов был назначен его заместителем по научно-исследовательским работам с поручением немедленно подготовить в правительство доклад о развитии новой отрасли.

Доклад Емельянов подготовил, и выяснилось, что дело практически малоподъемное. Судите сами – вес готовой броневой плиты достигает 70 тонн. Чтобы ее получить, необходимо иметь слиток тяжестью более полутораста тонн, а чтобы ковать, надо установить прессы силой до 15 тысяч тонн. Далее прокатка, а это сверхмощные станы и т. д. Ничего этого в стране не было – ни кранов, ни станов, ни мартенов. Было только одно неуемное желание. Впоследствии Емельянов, надолго переживший Тевосяна, вспоминал, что это был человек, способный решать проблемы любой сложности, и он их решил.

К тому времени лучшие броневые плиты изготавливали немцы. На крупповских заводах отливали слитки в 150 тонн, причем в момент розлива в цехе присутствовали только руководство предприятия и смена. Посторонних ни Боже мой! Немцы свято хранили секреты изготовления тяжелой брони, не подпуская к ним никого. Попытки каким-то образом купить в Германии технологии встретили решительный отказ. Германцы хорошо помнили прошлую мощь русских линкоров, и принимать участие в их возрождении у них не было никакого желания.

Однако концентрация усилий на каком-то отдельном направлении, столь присущая советской экономике, давала всегда неплохие результаты. Научную концепцию производства брони помог разрешить академик Абрам Федорович Иоффе, впоследствии автор «пионерских» исследований по теории полупроводников. Он предложил помощь и привлек к этому делу сонм молодых и талантливых ученых из возглавляемого им Физико-технического института.

Денег на броню не жалели. Ускоренными темпами реконструировали старые заводы, куда закупалось лучшее зарубежное оборудование. Было немало споров о выборе технических направлений, причем иногда на таком непримиримом уровне, что Тевосян однажды отвел Емельянова в сторону и предупредил, чтобы тот не слишком горячился:

– Поступили заявления, что главный инженер и директор завода обвиняются во вредительстве. Будь осторожен в выводах, высказываниях и оценках!

Это был так называемый Южный завод, впоследствии известный как Днепродзержинский, где в доменном цехе в ту пору начинал работать Леонид Ильич Брежнев. Надо сказать, что броневая проблема, как и любое новое дело, вызвала активность немалого количества шарлатанов. Однажды в спецуправлении по производству брони появился мужик, словно сошедший с полотен художников-передвижников. С окладистой рыжей бородой, в смазных сапогах, холщовой косоворотке, он пробился к большому начальству (тогда оно не отгораживалось охраной, поскольку террористов в помине не было), представился Деренковым и заявил:

– Вас инженеры обманывают, чтобы набить цену себе и металлу. А я могу предложить броню по целковому за пуд. Сделана по старинному рецепту без всякого никеля и хрома.

Деренков представил для испытания образцы, так называемые броневые «карты», и, что самое невероятное, при отстреле все попадания они выдержали. Мужика представили к ордену и начали лить броню по его методу. Однако шел сплошной брак. Тут же подключились «органы», запахло большим вредительством.

Емельянов пишет: «Выкрутились кое-как, объяснив, что заряды при отстреле «карты» были сырые...»

Другой изобретатель пошел еще дальше, предложив метод «лед и пламя». То есть помещать в центр изложницы холодильник, отбирать у расплавленной стали тепло и тем самым укреплять ее броневые свойства. За идею автор потребовал большое вознаграждение и, что самое интересное, получил его. В конце концов все снова оказалось блефом, а «изобретатель» - мошенником.

Как видите, пускались во все тяжкие, чтобы достичь желаемого. Корабли уже закладывались на стапелях, а проблема с броней еще никак не решалась. Наконец на Южном заводе все было готово для изготовления корабельных плит весом до ста тонн. Изготовили невиданных размеров изложницу, куда должны были сливать сталь, чтобы получить гигантский объем.

Собрался весь завод, под оркестр и кумачовые флаги подали из мартеновской печи первый ковш. Зрелище было невероятное. Емельянов, командовавший операцией, вспоминает, что из цеха никто не уходил, ждали, пока слиток остынет. Наконец кран поднял глыбу, и все увидели грязную поверхность с раковинами и трещинами. Брак! Вместо ожидаемых орденов - снова объяснения в НКВД.

Тогда пошли по домам старых рабочих. Ведь лили же здесь броню до революции! Как и каким способом? Наконец нашли хранителя секретов - древнего старичка, бывшего мастера сталелитейного цеха. Уговорили, но тот сразу сказал, что без молебна и свечей даже не подойдет к изложнице. Секретарь парткома было протестующе забузил, но Емельянов показал ему постановление ЦК о сроках и ответственности.

– Молебен мы с тобой еще как-то переживем, – сказал он. – А вот срыв поручения ЦК вряд ли...

Дед пришел на разлив, как на Пасху, долго крестился, а потом, взяв в руки по пучку свечей, скомандовал: «Давай!» – и стал бросать свечи прямо в раскаленную струю. В итоге слиток получил отменный, с гладкой серебристой поверхностью, хоть на выставку.

– Вот видишь, дело святое, без молитвы обойтись нельзя! – сказал дедушка, надевая ношеный картуз на потную лысину. Парторг от досады заперся в кабинете и залпом выпил бутылку водки. И только к утру Емельянов, не спавший всю ночь, догадался, в чем дело. Сгорающий стеарин предохранял поверхность металла от окисления. Следующая плавка была уже без брака, хотя и без молитвы.

Эти и другие истории с изготовлением брони Василий Семенович Емельянов рассказал впоследствии своему однокашнику по Горной академии, знаменитому писателю, автору легендарной «Молодой гвардии» Александру Фадееву. Тот загорелся идеей и сел писать роман под названием «Черная металлургия». Но книгу так и не написал, запил по-черному, а в конечном итоге написал в ЦК письмо по типу Раскольникова. После этого лег в постель на даче в Переделкино и застрелился из именного нагана, который получил за бои в пользу Советской власти в Приморье...

Судьба советских черноморских линкоров не менее трагична, чем царских. Во время Великой Отечественной войны они были объектом жестоких фашистских бомбардировок. Одно славно - первые прицельные выстрелы по врагу, не дожидаясь приказа свыше, сделал в ночь с 21 на 22 июня 1941 года черноморский линейный корабль «Парижская коммуна», бывший царский «Севастополь». Его плотный огонь не допустил немецкие бомбардировщики к кораблям флота, чем навсегда вошел в историю отечественных военно-морских сил...

НЕ ОСУЖДАЙ МЕНЯ, ПРАСКОВЬЯ...

...Окаменела память,

Крепка сама собой.

Да будет камнем камень,

Да будет болью боль.

Александр Твардовский, 1946 г.

ПОД СЕНЬЮ ПОДМОСКОВНЫХ ВЕЧЕРОВ

Сейчас, пожалуй, немногие помнят, что до 1965 года 9 мая как праздник Победы не отмечался. Так, отделывались торжественными собраниями в Кремле, на одном из которых Хрущев появился в мундире с двумя звездочками на золоченом погоне. Еще в сорок третьем году ему, как члену Военного совета Сталинградского фронта, было присвоено звание генераллейтенанта, но щеголять в том «облекло» пришлось недолго. После освобождения Киева его снова отправили на гражданку и уже в должности Предсовмина Украины, затем - первого секретаря ЦК компартии республики, до конца войны заниматься восстановлением порушенной до фундаментов «батькивщины».

Сталин, тем более не раз приниженный им Никита Сергеевич (особенно за харьковскую катастрофу), не считали нужным парадно отмечать день капитуляции фашистской Германии, поскольку за девять дней до этого держава традиционно «гуляла» Первое мая, что считалось «международным праздником всех трудящихся», думая, что этого для всеобщей радости достаточно. В тот день на улицах и площадях страны, особенно на главной, Красной, звучали всеоглушающие громы оркестров, грозно печатали шаг армейские коробки, двигались многотысячные ликующие народные массы.

В столице «действо», естественно, носило генеральный характер. Оно проходило перед мавзолейной трибуной, с которой одинаково унылым «фетром» махало народу улыбающееся правительство. Эти порядки были заведены еще при жизни Сталина. По всем радиостанциям Советского Союза звучала вдохновляющая песня братьев Покрасс (из которых один потом сбежал в Америку), где были слова:

...Солнце майское, светлее

С неба синего свети,

Чтоб до вышки Мавзолея

Нашу радость донести.

Чтобы ярче заблистали

Наши лозунги побед,

Чтобы руку поднял Сталин,

Посылая нам привет...

Шествие почему-то называлось демонстрацией. Демонстрацией народной любви ко всему, что его окружало. Этакое звучное проявление массового ликования по отношению к стране, правительству, партии, вокруг которой требовалось еще теснее сплотиться, что, собственно, в тот замечательный весенний день показательно и происходило. Не явиться на демонстрацию считалось проявлением крайнего неуважения в целом к обществу, а значит, оценивалось плохо, со всеми последующими выводами.

Но если говорить честно, то была пора, когда во многое, предначертанное классиками марксизма-ленинизма, еще верилось. Тем более неукротимый Никита Сергеевич всем идущим за ним вообще пообещал коммунизм, причем в ближайшее время. Чего скрывать, советские люди любили тот праздник, где ароматные прелести весны сливались в единый душевный порыв музыкой надежд, где понятие «маевка» еще отдавало победительной романтикой пролетарского товарищества, искренностью отношений друг к другу, особенно в праздничные дни, которых было мало, а выходной – только воскресенье. Во все остальное время – ударный труд во имя обещанного коммунизма.

Я сам множество раз охотно шагал в том сообществе, вначале среди одноклассников, потом однокурсников, затем сослуживцев. А когда стал работать телерепортером, метался с микрофоном среди ликующих шеренг, восторженной глупостью вопроса: «Как настроение, товарищи?!» - вызывая дружелюбное ржание слегка поддатого люда в предвкушении выпивки уже за праздничным столом. Часто на природе, на тех самых «маевках», где многое сближало и радовало людей разных слоев и поколений. Прежде всего иллюзиями цвета майских тюльпанов, которые, как известно, цветут ярко, но очень коротко.

Ну а через девять дней, слегка взгрустнувшие, мы с теми самыми тюльпанами шли к могилам павших, омываясь светлыми слезами скорби и радуясь, что самое страшное позади, а впереди такая прекрасная, такая длинная мирная жизнь – без сообщений Совинформбюро, без похоронок и сурового «Вставай, страна огромная!». Тем и ограничивали память о минувшей войне, искренне считая, что никакой другой войны уже никогда не будет, поскольку после таких испытаний, что вынес народ, и высочайшей убедительности нашей победы она просто невозможна никогда. Вот это, как ни странно, оказалось основным и, как бы сегодня сказали, историческим заблуждением. Но именно оно тогда и вселяло уверенность, что столь артельно и так дружно мы однажды дотопаем до «светлого будущего», о чем часами гутарил со всех трибун Никита Сергеевич, пока не опустил страну до очередной карточной системы и без малого - до термоядерной войны. Я имею в виду Карибский кризис, когда Хрущев установил термоядерные ракеты на Кубе, в десятке минут полета до США.

Но осенью 1964 года к власти пришел Л. И. Брежнев и почти сразу реально улучшил повседневную жизнь резко впавшего в уныние общества. Сделал он это достаточно просто, но радикально, решительно «раскассировав» неприкосновенные госрезервы, заготовленные на черный день. По расчетам еще сталинских стратегов, черный день в нашей стране предполагался продолжительностью не менее пяти лет, то есть что-то равное по срокам минувшей войне. Леонид Ильич единым махом сократил его до двух, а образовавшиеся излишки, прежде всего продовольственные, тут же выбросил на рынок, что сразу создало новому руководителю государства репутацию реального народного заботника. К тому же он прекратил всякие рассуждения о коммунизме, а нацелил общество на так называемый «развитой социализм».

Никто не знал (да и особо не интересовался), что это такое, но, глядя на прилавки, где вдруг появились забытые продукты: сливочное масло, сахар, белый хлеб, сгущенное молоко и даже колбаса - все дружно согласились, что по всем показателям Брежнев лучше, чем поднадоевший шумной бесшабашностью Никита Сергеевич, неутомимо раскачивающий «древо» противостояния двух ядерных систем и даже умудрившийся, повторю, поставить атомные ракеты на расстоянии пушечного выстрела от берегов Америки.

Почти сразу после вступления в должность Леонид Ильич напомнил товарищам по Политбюро, что через полгода – годовщина со дня Победы в Великой Отечественной войне, и предложил отметить это событие грандиозным военным парадом, неким повторением того легендарного, что состоялся на Красной площади 24 июня 1945 года, благо дата была двадцатилетняя.

В ту пору (за исключением Ф.  И. Толбухина и Л. А.  Говорова, умерших ранее) еще здравствовали все командующие фронтами. В добром здравии были многие активные участники войны, прошедшие от первых пограничных выстрелов до победных залпов в Берлине и Праге, до того самого дня, что по сию пору мы отмечаем со слезами на глазах. Теперь практически единицы остались из тех, кто вступал в бой в июне 41-го года. Самому молодому в любом случае уже за девяносто. Скоро они вообще уйдут в вечность...

Так вот, повторю, парад предполагался грандиозный. В Москву пригласили всех Героев Советского Союза. На Красную площадь, несмотря на прошедший накануне первомайский парад, снова вывели войска, историческую и современную боевую технику, а главное – впервые вынесли Знамя Победы, тот самый сатиновый флаг, что младший сержант Мелитон Кантария и рядовой Михаил Егоров подняли над поверженным Рейхстагом. Они его должны были нести и в этот раз.

Родственники маршала Жукова рассказывали, что, получив приглашение на торжественное заседание в Кремле, посвященное 20-летию Победы, Георгий Константинович немало взволновался. Он долго сидел в одиночестве на дальней скамейке в дачной лесной глуши, о чем-то думал, держа в руках яркую открытку с приглашением в Кремль, где не был больше пятнадцати лет, из которых восемь находился практически под домашним арестом, а уж под постоянным приглядом – так точно.

Торжественное заседание, посвященное 20-летию Победы, состоялось за день до парада. На нем присутствовали все легендарные полководцы. Они сидели за столом президиума плечом к плечу, в сиянии золота погон и серебре наград, так славно оттенявших голубизну парадных мундиров. Всех поалфавитно и громогласно представили, а когда очередь дошла до Жукова, зал встал. Вынужден был встать и генеральный секретарь ЦК КПСС...

Продолжение следует...

За всеми важными новостями следите в MAX, Telegram, во «ВКонтакте», «Одноклассниках», YouTube и на  Rutube