• Интерагромаш
  • Неделя российского бизнеса

Страницы истории. «Пересечения»

Страницы истории. «Пересечения»
Источник фото: e-news.su

Краснодар, 5 ноября – ЮГ Times. ЮГ Times продолжает знакомить читателей с новой книгой кубанского писателя и публициста. Этот текст - мозаика авторских размышлений о значимости наведения переправ, природе украинского национализма и многом другом, что, почти случайно пересекаясь в исторических пространствах, со временем превращается в зловещие закономерности.

Как и все произведения современного русского писателя Владимира Рунова, эту книгу можно охарактеризовать определением, которое много лет назад подобрал для подобного Борис Полевой, - «неизвестный жанр».

Это не роман и даже не повесть. Это блистательно исполненное повествование, где реальные события и конкретные герои происходят и живут в разные годы, но одинаково бурно, поскольку и времена, и люди приходятся на судьбоносные эпохи.

Автор и сам активный участник многих важных для страны процессов. Но он не просто созерцатель и не воскрешает то, что видел и пережил. Обладая уникальной памятью и обширными знаниями, он погружает читателя в закономерности жизни, ушедшей и настоящей, находит мистические аналогии и удивительные похожести, которые, пересекая пространство и время, еще раз подтверждают, что в этом мире все где-то, когда-то и с кем-то случалось…

Помню, вечером первого приезда в Севастополь он предложил нам проехать по главной бухте, дальней оконечностью уходящей почти к Инкерману. Места, до боли знакомым еще по студенческой юности. Естественно, мы с радостью согласились, тем более в сопровождении Саши Ломова. Катер, что нам подали прямо к Графской пристани, был из адмиральских, но не парадный, а из числа тех, что доставляют высокое начальство к штормтрапам. По сути, это был облицованный красным шпоном моторный бот с крохотной рубкой для рулевого и просторным, открытым всем ветрам отсеком на пяток пассажиров.

Хватаясь за холодные и влажные поручни, мы, как и положено «шпакам», запинаясь и охая, суетливо загрузились, и катер, дымно взревев, по упругой дуге стремительно набирая скорость, захлопал днищем по гладкой (на удивление) поверхности.

Вечер, хоть и глубоко осенний, складывался дивно. Огромные, как изваяния, стальные исполины все под суровостью шаровой краски до подробностей отражались в непривычно тихой воде. Наш бот дробил отражение на мелкие осколки, по сути, в полном одиночестве захватив пространство огромной Севастопольской бухты, о трагедиях которой, как сказал Ломов, можно написать несколько толстенных томов.

Ковчун вынул изо рта трубку и тронул рулевого за плечо:

- Братишка! Притабань малость… Сто лет здесь не был, а хочется вспомнить…

Матрос согласно кивнул головой, и катер, перестав хлопать днищем, медленно пошел вдоль того, что еще оставалось Черноморским флотом. Хотя флота, того, Краснознаменного, по большому счету уже не было.

Ковчун вцепился зубами в трубку, словно навсегда похоронил свой неистребимый оптимизм. Желваки ходуном двигали бугристую кожу темнеющего лица. Ему, главстаршине со всеми знаками матросской доблести, всякий праздник ВМФ надвигавшего на седую бровь свою бескозырку, да еще с гвардейскими лентами, носившему тельняшку даже под цивильным галстуком, увидеть такое было до перехвата горла, до мучительных спазм. В разных местах потом я встречал таких мужиков, для которых флотская служба навсегда определяла нечто большее, чем просто долг, отданный Родине. Да и сегодня в любом уголке бывшего Советского Союза: в Бурятии и Москве, Ереване и Моздоке, Киеве и Твери, Орле и Новороссийске, Кишиневе и Бресте, а далее по карте в любую сторону - найдутся уже хорошо пожившие люди, для которых служба в советском Военно-морском флоте не просто знак верности традициям и армейскому долгу, а суть жизни, в которую память о матросских кубриках вошла до последнего часа на этой земле.

Мы во веки веков являлись миру могучей державой, и не только размахом территорий. Прежде всего уникальным человеческим сообществом, которое враг всегда пытался разрушить. Боюсь, что так и станется… Особенно после трагедии, случившейся в Киеве в конце зимы 2014 года, которую вполне могли повторить события столетней давности, то есть начала мировой войны. Несмотря на многоголосье мнений, у меня на этот счет есть своя собственная версия. Версия журналиста и писателя, на глазах которого разворачивалась вся послевоенная история нашей страны. Я думаю, и в этой книге еще будет повод вернуться к украинской трагедии, несомненно задуманной в недрах мирового зла – ЦРУ и Белом доме…

А пока мы адмиралтейским катером максимально медленно идем вдоль корабельного кладбища, что за годы безумия выросло в горы полузатопленного железа с контурами прославленных обводов, без оружия, уже отправленного на иголки. Растут, потому что мартены зарубежья не справляются. Наши ведь почти стоят…

Разобранные на куски, с вырванными внутренностями, обесчещенные забвением, бывшие боевые корабли, на славе которых выковывалось великое триединство: гордость за страну, гражданская доблесть и несокрушимое единство. Вы меня уж простите за высокопарность, но так было!

А сейчас вот он, видимый горестный итог! По дальним углам прославленной бухты грудами навалены обломки поверженного в прах лучшего некогда флота, отправленного на кладбище без государственной панихиды, без слов прощания, а уж если быть совсем точным, то и без всякой памяти о славном прошлом нашей общей Родины. Ни один вид оружия люди не очеловечивают с такой силой привязанности, как боевые корабли. Нередко их возводят в государственные символы, примеры великого мужества и отваги. И не только в нашей стране…

За годы службы корабельная броня надолго становится и родным домом, и, увы, нередко братской могилой. Неслучайно именно на флотах столько обязательных ритуалов - от торжественных подъемов и спуска флага до отдания чести каждого вступающего или покидающего палубу. И уж, конечно, обязательной уборки до блестящего скрипа. Видеть, чем все это закончилось, было и грустно, и больно...

Я никогда даже мысли не допускал, что площадь Графской пристани может выглядеть столь заброшенной, забытой, пустынной. Возле одной из колонн стоял пожилой дядька в черном бушлате, бескозырке и с тромбоном в руках. Несмотря на начавшийся дождь, в полном одиночестве он играл до боли знакомую мелодию, которую перевести в слова не представляло трудностей. Как молитву, как торжественный хорал их пела вся страна, от пионерских отрядов до прославленных сотнеголосых ансамблей:

- Холодные волны

вздымает лавиной

Широкое Черное море,

Последний матрос

Севастополь покинул,

Уходит он, с волнами споря…

Мятая медь рыдала над пустынной площадью, придавленной скоростью и сумерками:

- Сквозь бури и штормы

Пройдет этот камень

И встанет на место достойно,

Знакомая чайка помашет

крылами,

И сердце забьется спокойно…

Ковчун, тяжело ступая по гранитным ступеням, подошел к музыканту, поставил в раскрытый футляр от тромбона бутылку «Кубанской горькой», положил рядом самую крупную купюру (тогда это был миллион) и хрипло спросил:

- Ты что, еще веришь?

Мужик вытер ладонью лицо, облизал губы и так же хрипло ответил:

- Верю! Но, боюсь, не доживу!

На улице стоял март 1993 года. До возвращения Севастополя в родное лоно России оставался 21 год. Эдуард Матвеевич Ковчун до этого времени не дожил…

Пророк из «черной сотни»

Если открыть любое издание советской энциклопедии на букве «Д» и остановиться на фамилии Дурного, то обязательно узнаешь, что Петр Николаевич Дурново, бывший министр внутренних дел Российской империи с 1905 по 1906 годы, то есть в самый что ни на есть вздыбленный ее период, названный впоследствии Первой русской революцией (по сути, невиданной вспышки терроризма), является махровым ретроградом, реакционером хуже некуда и царским прихвостнем крайне монархической ориентации.

А взглянув на фотографию сумрачного худощавого господина при седых висячих усах, одетого в старомодный сюртук (очень при этом похожего на актера Василия Ливанова в современной интерпретации), то всякие сомнения относительно мрачной роли этой личности в истории государства Российского отпадут сами собой.

Характеризуя Дурново, советская литература не жалела черных красок и дурных эпитетов, считая его основным фигурантом, кто железной рукой подавил всплеск свободы, то есть ту самую Первую русскую революцию, которую на примере Одессы воспел Валентин Катаев в любимой книге ребятни моего детства «Белеет парус одинокий». Правда, в конце жизни посмертной повестью «Уже написан «Вертер» он же полностью опроверг то, о чем писал в молодости, считая, что ничего страшнее всплеска террора 1905 года Российская империя не рождала.

По мнению советских историков, именно по приказам Дурново разгоняли, расстреливали, вешали, пороли и гнали в крепостные казематы тысячи бунтовщиков, поднявшихся на вооруженную борьбу. Не дрогнув ни единым мускулом, он посылает казачьи сотни на улицы обеих столиц, а однажды ввел в город полевую артиллерию, которая картечью разогнала манифестацию на Пресне. Через годы она получила наименование Красная, а еще позже удостоена грандиозного памятника, отображающего баррикадные бои в самом центре советской столицы.

Но надо отметить при этом, что глава МВФ происходил совсем не из реакционной, а уж тем более жандармской среды. Как раз все наоборот, да начиналось иначе. Он родился в марте 1845 года в гостеприимном и уютном подмосковном имении, в семье бывшего олонецкого вице-губернатора Николая Сергеевича Дурново и супруги его Веры Петровны Львовой, приходившейся родной племянницей знаменитому флотоводцу, адмиралу Лазареву, еще в молодые годы, прославившемуся уникальным походом двух русских кораблей к берегам Антарктиды.

 

 

Следите за новостями ЮГ Times

в Facebook на русском языке https://www.facebook.com/yugtimes/

и на английском языке https://www.facebook.com/kubanforeigners/

в Twitter https://twitter.com/YUGTIMES

  • novostroi-ki
  • Агентство деловых коммуникаций
  • Платан Южный